— Ты чего стоишь, лейтенант? — услышал я голос сзади. — Думаешь до темна не успеем?
Я обернулся, позади меня стоял младший лейтенант-артиллерист. Он посмотрел на меня, махнул рукой и пошёл обратно. А я стоял и думал: редко уводишь такое лицо, чаще попадаются тупые и злобные лица.
От сказанных слов артиллеристом, старушка очнулась и посмотрела на меня.
— Что же ты, бабуся, одна здесь проживаешь? Ни постояльцев, ни родных?
— Да, сынок, осталась одна.
— Что-то у вас в деревне неприветливый народ? Видят, что дорогу засыпало снегом. Просим помочь. А они ни с места! Пушка у нас застряла. Лошади не идут.
Старуха буркнула что-то невнятное себе под нос, поднялась быстро с лавки, подошла к дверному косяку, взяла палку и сказала:
— Пошли! Иди, касатик, за мной. Сейчас мы им покажем, как своих надо встречать!
Она подошла к первому дому и громко, чтоб было слышно внутри, закричала:
— Ты им под крышу трассирующую пальни! Они сейчас мигом с лопатами повыскакивают!
У старухи был громкий и зычный голос. Она чуть покашливала и кричала, сдабривая свои слова нужными ругательствами.
— А ты, немецкая шлюха! Свои, русские, пришли! А у ней спину заломило! Полицаи недобитые!
Она подошла к другой избе и кричать не стала. Она ударила палкой по оконной раме, да так, что стекла задребезжали.
— Немцы их не просили и не били им в набат! Придёт какой шелудивый и скажет тихо: «Матка! Лёс-лёс! Шнель-шнешь!». Они, стервы, с лопатами бегом на дорогу бегут.
Старуха шла по улице и грозила в окна палкой. Точь в точь как наш Березин. Он тоже грозил повозочным и гонял их своей клюшкой, когда те, развалясь в груженых повозках, погоняли своих тощих лошадей.
— Ну-ка сынок! Пальни в небо около этой избы! Орать на этих гнид нет никакой охоты. Это же нечисть. Щас эта Манька подлая тварь, прости Господи, вылетит, как с цепи сорвётся!
Из домов на дорогу, причитая и охая, бежали бабы, девки и парни.
— Матка! Матка! Шнель! — кричала им старуха вдогонку. — Ты видишь, сынок! Они по-немецкому научены шпрехать! Всё ведь подлые понимают! Снег для вшивых немцев всю зиму чистили. Бегали даже с охотой. А свои пришли — считают не обязаны!
Когда сугробы были разбросаны, дорога расчищена, и лошади протащили пушку, я сказал, обращаясь к старухе:
— Ты, мать, теперь на деревне советская власть! Назначаем тебя председателем! Если что. Кто не будет слушаться — вызывай наших солдат! Сейчас будут наказывать строго! По законам военного времени! Все слышали? А тебя, мать, нужно представить к медали за помощь советским войскам.
— Не нужно мне вашей медали! Я для солдат старалась! Петенька мой тоже где-то воюет! Только вот весточки нет! Может сложил свою головушку за нашу русскую землю? — сказала она и заплакала.
— Счастливого пути, родимые! — сказала она и помахала нам своей костлявой рукой.
И тут же, вскинув брови, потрясла палкой в воздухе в сторону баб. Те стояли, поджав губы. Оставаться им на месте или идти по домам?
— Чистите лучше, под метлу! — услышал я сзади голос старухи. — Ихнее начальство опосля поедет!
Старуха повернулась, погрозила работавшим на дороге кулаком и пошла к своей избе.
Рота вышла за деревню, спустилась под горку. Дорога здесь была гладкая, от снега очищена. Немцы заранее приготовили себе чистый путь.
Мимо поплыли поля и перелески, голые бугры и заснеженные низины. Позади остались притихшие, в причудливом наряде, кусты и деревья. Солдаты не торопились.
— Не растягивайся! — крикнул я.
Крикнул и подумал. Зачем собственно подгонять мне их? Где-то впереди, через два, три часа хода нас опять поджидает деревня, немецкие пулемёты и огонь немецких батарей.
Что для солдата лучше? Час раньше или один день позже? Где-то для каждого из нас приготовлена пуля или осколок снаряда. Наступит последний момент. Оборвется целая жизнь. А что ей обрываться? Ей короткой пули достаточно! И будет твой труп лежать на снегу до весны. И только там, в тылу, в городах и деревнях останутся ждать своих сыновей сгорбленные горем старушки.
А для тех, кто позади ехал на саночках, жизнь солдатская никакого значения не имела. Им подавай деревни! А сколько она жизней стоила — это никого не волновало.
И если вы увидите обвешенного наградами, знайте, что любая из медалей имеет обратную сторону…
Воевали и шли под свинец не те, кто погонял нас, ротных, по телефону, не те, кто рисовал на картах кружочки и стрелы. Без стрел было тоже нельзя! И не те, кто стригли и брили, шили картузы, строчили шинели и сапоги. И не те, кто дёргал за вожжи и прятался за щиты своих пушек. Но пусть они знают, что настоящей войны они нигде и никогда не видели.
