— А мне передали, что у вас там несколько раненых?
— Командир взвода ничего не сказал.
Я посмотрел на связного, присел на край окопа и подумал: если командир взвода молчит, то от него ничего не добьешься. Надо самому идти во взвод. И, тронув его за плечо, направился к четвертому пулемету. Пулемет старшего лейтенанта стоял на отшибе. Немцы на этом участке в атаку не пошли. Когда мы с солдатом добежали до взвода, старший лейтенант сидел на краю окопа и курил. Он пристегивал к поясному ремню снятую с головы после обстрела каску. На голове у него была надета фуражка! Это типичная привычка артиллеристов. У них так обычно на поясном ремне таскали стальные каски. У пулемета ковырялся Балашов. Помкомвзвод Балашов, увидев меня, забеспокоился, виновато опустил голову. Я не стал донимать его вопросами, почему не стрелял пулемет. Это я и сам могу установить, проверив ленту и ствол. Меня удивило другое. Почему в пулеметном окопе их двое. Где наводчик и весь пулеметный расчет?
Окоп был совершенно цел. Прямого попадания не видно.
— Где остальные, Балашов? Где пулеметный расчет? Я тебя, кажись, опрашиваю!
Балашов посмотрел на старшего лейтенанта, потом в сторону ржаного поля, подумал что-то и приглушенным голосом сказал:
— Старший лейтенант послал их под бугор за трофеями. Велел с убитых собрать. Не вернулись они!
— За какими трофеями?
— С убитых немцев, товарищ лейтенант!
Я сразу вспомнил, как тщательно целился Парамошкин, когда замечал шевеление во ржи. Он целился, думая что это немцы, а там ползали наш солдаты. А Парамошкин бил их наметанным глазом.
— Быстро назад! Что духу есть! Передай Парамошкину: прекратить всякий огонь! Потом оббежишь все пулеметы и передай мой приказ: не стрелять!
Связной метнулся из окопа и побежал вдоль передовой.
— А теперь с тобой!
— Я хотел достать трофей, чтобы расплатиться с военфельдшером. Он обещал достать лекарства.
Сказанное старшим лейтенантом я пропустил мимо ушей.
— Ну, Балашов! Ты подвел всю роту! Я тоже виноват, что оставил этого прохвоста здесь без присмотра. Ухарь-купец! За какие-то вшивые немецкие часы отправил на тот свет троих пулеметчиков! Сам не полез! Послал умирать солдат! У них среди тылового сброда все так делают! Они солдат за людей не считают!
— Извини, лейтенант! Я понял свою ошибку! Разреши, я сам вытащу раненых?!
— Как, интересно, ты будешь смотреть в глаза всей роте? Картуз сними! Каску надень! Иди! А я посмотрю, как ты с этим справишься. Тут посижу, подожду пока ты вернешься! А ты, Балашов, кончай ковыряться в пулемете. Займись полной разборкой, даю тебе разрешение! Мы с тобой потом поговорим!
Старший лейтенант снял с головы свой картуз, отстегнул от поясного ремня новенькую каску, надвинул ее поглубже и полез вперед. Больше я его не видел. Его могли подстрелить немцы. Или, видя свое безвыходное положение, он сам сдался им. Он видно не знал, что немцы пленных с плохой болезнью расстреливали на месте. Мы знали это от немецких пленных. Я просидел в окопе до самой ночи. Трое раненых солдат выползли назад самостоятельно. Старшего лейтенанта они не видели. Мы его списали, как пропавшего без вести.
Политрук Соков благополучно добрался до медсанбата. Потом, как я узнал, его отправили в эвакогоспиталь в город Торжок. Из Торжка его эвакуировали в Иваново и, потеряв ногу, на фронт он больше не вернулся. Жил он в Москве на Магистральной улице, а в последнее время переехал в Строгино.
Пулеметная рота держала под обстрелом все косогоры и низины бугра. Днем пулеметчики стреляли одиночными, чтобы не выявлять себя. А к вечеру они, усталые, назначали часовых и ложились спать. Немцы воспользовались ночным затишьем, стали выволакивать трупы и раненых. Пусть заберут тех и других. В такую жару и без вони трупов дышать нечем. С одной стороны из траншеи шел трупный дух, а тут под самым носом пустили вонь откормленные немцы. И так солдат мутит и рвет. Смердящий дух полз со всех сторон, если было безветренно. Я приказал пулеметчикам ночью не стрелять. По пламени вспышек немцы могут засечь, где мы сидим. Для стрельбы ночью нужно иметь запасные позиции.
