В овраге при такой метели все солдатские норы остались под снегом. Утром, если из нор прохода в снегу наружу не пробьют, задохнутся под снегом. Как они выберутся? Трудно сказать! Руками будут разгребать. На фронте каждый за себя! Каждый умирает в одиночку!
Перечитываю написанное и снова переживаю все как наяву.
На переднем крае дежурили двое солдат. Самохин выставлял их на ночь для охраны землянок в овраге. По обе стороны дороги в окопах на обратных скатах сидели пулеметчики. Они дежурили у пулеметов и посматривали за передним краем. А эти двое ходили вдоль оврага и охраняли овраг. На посту они были двое. Один молодой, другой старый. Они были из одной деревни, земляки, так сказать. А вообще на фронте земляки с одной деревни встречались довольно редко. Двум солдатам из одной деревни попасть вместе в одну часть было невозможно. Их на сборных пунктах сразу распределяли в разные места. Попадись тут близкие родственники или земляки, их тут же направят в разные маршевые роты. И уйдут они на войну по разным дорогам и по разным маршрутам. На этот счет у кого-то и где-то были свои особые и высшие соображения.
А как эти двое из одной деревни попали в роту к Самохину, ни кто толком не знал. Нам было как-то не до того, земляки они или родные. В роте были и другие солдаты. Служили в роте и эти двое. Для нас что родственник, что земляк, что еврей, что татарин! Для нас — один черт! Все воюют и лежат в мерзлой земле. Всем плескает старшина черпак солдатского хлебова. Вот только справедливости ради солдат-евреев с винтовкой в руках на передовой мы не видели. Они все больше в тылу, за нашими спинами прятались. Один — портной, другой — санитар. Еся — парикмахер, Изя — бухгалтер, а Мойша — счетовод, у Абрама гастрит, ему нельзя тяжелую винтовку таскать. Нам как-то было все равно, что на пост этих двоих ставили вместе. Спят они в одной дыре, мороженый хлеб рубят одной лопатой, хлебово получают в один котелок. В овраге тишина. Солдаты залезли в свои берлоги. Только эти двое, вобрав головы в плечи, ходят вдоль оврага туда и сада. Молодой солдат — небольшого роста. А старик высокий и худой. Под шинелью у него стеганные ватник и брюки, а костлявое тело угадывается везде. Лицо его маленькое и сморщенное, покрытое складками и морщинами, выражает спокойствие и смирение. Он зевает, раскрыв свою небритую челюсть, и при этом запрокидывает голову назад. Он с трудом поспевает за молодым, гнется от ветра, глухо покашливает и под завывание ветра слабо стонет. Молодой топал ногами. На него наваливался сон от дурацкого туда и сюда хождения, от невыносимой пустоты в желудке, от ветра и холода, от озноба
Он не представлял себе, что сейчас: ночь или день? Ротный поставил их на пост охранять овраг и велел ходить до рассвета. И добавил при этом:
— Если выду из землянки и увижу, что вы присели и спите — пеняйте на себя! Сразу выписываю извещения, что вы погибли в боях за Родину!
Что он имел в виду при этом? Приходилось ходить. И они ходили. Снег летел и пылил в глаза. Идешь по оврагу и задыхаешься от напора. Не знаешь, куда головой повернуть. Дых запирает. Дышать становиться нечем. Но главное не ветер. Главное то, что в животе свербит. Ноет и сосет, что в глазах потемнело.
Старик, тот шатается и тащится за молодым, боится отстать и отдать Богу душу. Молодой, лениво двигая ноги, идет впереди. До рассвета еще далеко. Им ходить и ходить! На молодого снова на ходу наваливается сон. Сон давит и гнет. Терпеть больше нет мочи. А тут в животе страшная ныть закрутила. Орать в голос хочется. Упал бы замертво и все муки долой! Вот так всю жизнь и ходишь впроголодь. Хоть бы раз досыта поесть! Сытым и умереть не обидно! А тут велят до рассвета по оврагу ходить, снег ногами месить.
А что тут смотреть? Кругом все замело — ничего не видно. Ни ротной землянки, ни солдатских нор — снег по колено. На глаза опять навалился тяжелый сон. Взял бы и упал, закрыл глаза и ни о чем не думал. А перед глазами опять ротный кричит, показывает кулак, извещение послать грозиться. А что он не знает, что солдаты не получали сегодня жратву? Умереть не страшно. Не в этом суть дела. Дело в другом. Старшина в роту вовремя не явился. Все голодными с вечера завалились спать. Умереть не сложно. Возьми да умри. И голодным будешь лежать поверх сугроба. Нет уж! До раздачи пищи нужно дожить! А что будет потом? Там уж видно будет!
