Казалось, заговорил убитый, наполняя сердца живых суеверным страхом.
– Месть! – вновь прохрипел Саак. Кровавая пена выступила у него на губах.
Расталкивая толпу, к нему пробивался дрожащий от волнения и ярости старик. Он обнял Саака и повел за собой. Саак шел, тяжело и громко ступая.
– Месть! Месть! – раздались восклицания.
Внезапно сотни рук взмахнули сверкнувшими в воздухе мечами: это персидские воины начали рубить и колоть народ. Раздались вопли, люди разбегались, но персы, преследуя их по пятам, беспощадно убивали всех. Озверев, персидские воины врывались в дома жителей. Начался повальный грабеж. Другие персы, еще находившиеся в своих шатрах, выбежали и тоже кинулись в дома, чтоб не упустить своей доли добычи, из-за дележа которой началась общая свалка.
Уцелевшие жители бежали в поля и в горы, а затем потянулись к Тарону – искать защиты там, где всегда находили ее их предки…
По горным тропам они вскоре догнали всадников, которые выбрались из Зарехавана и окружающих его гор раньше и, слившись в отряды, двигались к Бзнунийскому морю. Среди этих отрядов бросался в глаза отряд Аракэла, усиленный прекрасными наездниками – уроженцами Дзмероца и Зарехавана. Не вняв уговорам, к отряду примкнул и Езрас, оказавшийся, несмотря на свой хилый вид, весьма выносливым наездником.
Аракэл направлялся в Тарон, в надежде, что там начнется народлое восстание и войска двинутся против нахараров-отступников.
Отряд пробирался через горные перевалы. Аракэл, задумавшись, ехал немного в стороне. Один лишь Погос был в прекрасном настроении и говорил громко и весело:
– Спрашивает меня жена: о чем, мол, вы совещались? Я и говорю: «Уже не крестьянин я, ухожу, прощай!» Она мне: «Опять?!» – «Я из конницы Мамиконяна! – говорю. – Жди меня, я вернусь, не всем же нам умереть!»… Оседлал коня – и…
Погос оглядел горы и с воодушевлением воскликнул:
– Что может сравниться со свободой!.. Вот это жизнь!..
– Ого-го! Ого-го! -перекликались воины, восхищенные горным воздухом, простором и свободой.
– Придется нам на этот раз сражаться? А, братец Погос? – спросил, повернув свое простодушное лицо к Погосу, тонкий я гибкий, как тростинка, юноша Сероб.
– А кто же всегда сражался, если не мы, сынок Сероб? – весело отозвался румяный воин и громко захохотал.
– Кто это спрашивает? Сероб?.. Говори же, Ованес-Карапет, объясни ему, пусть поймет! -подхватил Погос. -Выступят нахарары – мы сражаемся! Мы выступили – опять-таки мы будем сражаться! Намотай это себе на ус, Сероб, намотай хорошенько!.. Мы всегда воевали и будем воевать!.. Всегда с боем отвоевывали себе право на жизнь, с боем отвоюем его и теперь…
– Золотые у тебя уста, Погос! Золотые!.. – воскликнул краснощекий всадник.
– А ну, Ованес-Карапет, затяни песню, – попросил разошедшийся Погос.
У Ованеса-Карапета песня и так просилась на уста: звучным сильным голосом он затянул:
Над вольным, великим нашим Масисом,
Над вольным, превыше всех Масисом
Свет повис; светоч света,
Сиянием сияет над сияющим Масисом…
Эгей, воспоем мы сияющий Масис!..
Эгей, воспоем мы сияющий Масис!..
«Эгей.. Сияющий Масис!..» -дружно подхватили все.
– Давай-давай дальше! – весело крикнул Погос. Ованес-Карапет, глядя своими веселыми глазами то на ясное небо, то на яркие цветы, которые росли на склонах гор, пел дальше:
Острый меч взвивался над Масисом,
Боем била молния над Масисом,
Камни воздвигались века, из века в век, – Не дошли до великого края Масиса!
Эгей, воспоем великий край Масиса!
Эгей, воспоем великий край Масиса!..
Отряд дружно подхватил припев. Погос горящими глазами окинул Ованеса-Карапета и крикнул ему:
– Ну-ка, лети молнией, не то перья твои по ветру развею!..
И внезапно, точно обезумев, он отдал поводья скакуну. Все всаднкчи сделали то же. Как стрелы, сорвавшиеся с тетивы, полетели всадники; щебень и песок сыпались из-под копыт. С пронзительным, ликующим криком взяв последний поворот, отряд остановился на горном перевале. Внизу раскинулась долина. Справа вилась Арацани, местами ослепительно белая, местами отливающая красноватым цветом, местами сверкающая расплавленным золотом в лучах заходящего солнца.
Отряд медленно спустился к Агиовиту, на родину Атома Гнуни, чтоб оттуда пробраться в Тароп.
Спускались сумерки.
Прохладный ветер шелестел в травах, трепал цветы мальвы и разносил над горными тропами острый аромат мяты.
Во главе небольшого конного отряда Атом Гнуни и Егишэ спускались к горному ущелью. На отливающем медью под солнцем выступе скалистого хребта возвышался замок, каменная ограда которого сливалась с гранитом скал. Две горные речки вились вокруг замка. Синяя лента дыма тянулась вверх и таяла в небесах. Отряд подъезжал к родовому замку нахараров Гнуни.
Еще из Арташата Атом послал к князю Хорену гонца с наказом «немедленно, безотлагательно прибыть в Гнуник».
У ворот отряд встретили все обитатели замка с князем Хореном во главе.
– Где мать-княгиня? – не видя матери, спросил Атом у старшего сепуха.
– Она спустилась в село, навестить больных, – объяснил тот.
