Повесть о трудном детстве и юности девочки, оставшейся сиротой… при живых родителях. Об ответственности взрослых за судьбу и характер ребенка. О хороших советских людях, проявивших участие к Вареньке. О дружном рабочем коллективе, который помог ей стать полезным обществу человеком.
Светлой памяти моей матери посвящаю
В прихожей раздался звонок. Ульяна Гавриловна встревожилась. Так звонила дочь. Коротко звякнет раз, другой и, через небольшой промежуток, третий.
Но Катюша пятый год жила с мужем в другом городе.
И все же сердце настороженно сжалось. Ульяна Гавриловна соскучилась по дочке, хотела ее увидеть. Но что могло привести Катюшу сюда сейчас, так неожиданно? Вспомнились последние письма от нее. Они были спокойны и не предвещали ничего худого.
Ульяна Гавриловна отложила в сторону фланелевую кофточку, к вороту которой пришивала оторвавшуюся кнопку, сняла очки и нерешительно поднялась со своего старого, потертого, но удобно обмятого кресла.
Неуверенно подумала: «Кто-то другой, конечно…»
В коридоре уже шаркала туфлями соседка по квартире Елизавета Васильевна.
Чутко прислушиваясь ко всему, что делалось за дверью, Ульяна Гавриловна сделала несколько замедленных и неуверенных шагов.
Было отчетливо слышно, как, не попав сразу в замочную скважину, негромко ударился ключ о железную накладку, два раза щелкнул отпираемый замок, глухо стукнула входная дверь и затем под ногой жалобно скрипнула половица.
В следующее мгновение Ульяна Гавриловна была в коридоре. Она уже знала: там ее дочь!
Переступив порог, Катюша стояла перед Елизаветой Васильевной и приветливо ей улыбалась. В одной руке она держала большой коричневый чемодан, для надежности перехваченный поперек крепким армейским ремнем, а другой прижимала к груди завернутого в одеяло ребенка.
— Катюша, доченька, — едва слышно вымолвила Ульяна Гавриловна и беспокойно посмотрела на все еще открытую входную дверь, в которой больше никто не появлялся.
Учуяв в неожиданном приезде Кати что-то недоброе, Елизавета Васильевна, чтобы дать время матери и дочери прийти в себя, заговорила нарочито громко, с напускным весельем:
— Принимай любимую доченьку, Гавриловна! Вот ведь как оно бывает. И во сне, наверное, не снилось? Ну что ж, желанному гостю всегда в доме рады. Милости просим…
Низко поклонившись, она отступила от двери.
— Спасибо, Елизавета Васильевна, — правильно поняв добрую женщину, Катюша улыбнулась ей и поспешила к матери: — Мама…
Она не отвела своих глаз от пытливого и беспокойного взгляда матери, наоборот, постаралась придать им немного беззаботное, даже чуть шаловливое выражение.
Это еще больше встревожило Ульяну Гавриловну. Ей давно были известны все несложные ухищрения, к которым прибегала Катюша, когда хотела что-то скрыть или сказать не сразу. Но дочь, внучка находились рядом и она потянулась к ним:
— Родные мои…
— Ой, мама, не урони, — передавая ей на руки ребенка, засмеялась Катюша. — Варенька стала тяжелющая!
— Своя ноша не тянет, — бережно принимая внучку, счастливо улыбалась Ульяна Гавриловна.
— Это только вначале она легкой кажется.
— Знаю.
— Еще бы. — Катюша выпрямилась и, словно красуясь, оглянулась на соседку: — Вот ведь какую вырастила!
Женщины засмеялись.
— Ну, входи, — пропуская вперед дочь, пригласила Ульяна Гавриловна. Невысокая, плотная, с желтоватым, немного усталым лицом, которое все еще хранило следы былой красоты, она двигалась неторопливо, степенно и в то же время как-то очень ловко и молодо.
Подхватив чемодан двумя руками, Катюша переступила порог комнаты.
— Что ж ты не сообщила о своем приезде? — следуя за дочкой, слегка упрекнула Ульяна Гавриловна. — Встретила бы тебя.
— Не хотела зря тебя беспокоить, да и дорогу сюда не забыла, — улыбнулась Катюша. Она поставила в угол чемодан, окинула взглядом аккуратно прибранную комнату и довольно, будто с облегчением, вздохнула: — А у тебя, как всегда, чисто, уютно и тихо.
— Какая уж тут чистота, если печка в комнате, — с досадой проговорила мать, кивнув на установленную посередине комнаты железную печурку, от которой к окну с наклеенными на стекла белыми бумажными крестами тянулись круглые, покрытые рыжей окалиной трубы. — Но что поделаешь, война!..
Она подошла к кровати, осторожно опустила на нее внучку и принялась развертывать одеяло.
— Ну-ка, покажемся бабушке, какие мы есть…
Нетерпеливым пальцам ее не поддавался узел платка, которым было плотно стянуто одеяло.
Сняв пальто, Катюша поспешила на помощь:
— Чтоб не простудилась, я ее с головой укутала, — пояснила она.
— И правильно сделала. Нынче вон какие морозы.
Наконец все узлы были развязаны, все покровы сброшены.
Освобожденная от них, Варенька радостно улыбнулась, но тут же насупилась, заметив рядом с лицом матери незнакомое лицо, усеянное морщинками.
— Глупышка моя! — Катя чмокнула дочурку в щеку. Светлые кудряшки, затейливо свернувшиеся на лбу, маленький нос с нежно-розоватыми трепетными ноздрями, большие, круглые, пытливые глаза придавали девочке особую прелесть. — Ну чего ты расстроилась? Это твоя бабушка Ульяна, моя мама. Я тебе о ней много говорила.
Варенька недоверчиво посмотрела на ласково улыбающуюся бабушку и потянулась ручонками к матери:
— К тебе…
— Радость моя! — Катя подхватила дочурку на руки. — Смущается.
