– Черти, образованные, учат вас, доктора, кандидаты… Академики! – говорит она уже с полным презрением. Нашелся тут же в очереди мордастый паразит, который тоже высказался:
– Доктора все, академики!
Я – в тон: Академиков давно давить надо!
Кассирша, помнящая еще былые времена:
– В Черное море их!
Картинка, черт возьми21. А кто лучше – эти, обиженные судьбой, среди которых и лопающиеся от жира паразиты, или сословие грамотеев, честное слово, не знаю. В непосредственном общении обе стороны хороши.
1 декабря 1975 г.
Идеал нашей интеллигенции (я имею в виду литературную образованную публику, близкую к Институту Горького и журналу «Вопросы литературы») – недавно скончавшийся Сучков22. Этот глупый и чванный индюк был когда-то аспирантом у дуры Гальпериной23, которая возвысила его до себя. Войдя в жизнь через эти ворота, так сказать, «дважды рожденный», он быстро полез вверх на волне послевоенного патриотизма, но, видимо, рванул слишком напролом, потому что его посадили и самому Александрову24 было сделано внушение за то, что он допустил, чтобы «враг Сучков» присутствовал на одном заседании с товарищем Сталиным. Выжил он в лагере благодаря усилиям жены, которую немедленно бросил по выходе из узилища, женившись на ее подруге.
Ему не хватало только венца мученического, который он и получил после реабилитации, и теперь мог продолжать свою карьеру, сочетая два импульса, казенный и либеральный. Все эти типы усвоили, что для возвышения над толпой и управления ею нужно заключить с ней компромисс. Сочинения его, увенчанные всеми возможными лаврами, того же калибра, что и сочинения покойного Анисимова25. По сравнению с ними мерзавец Ермилов26, не лишенный внутренней раздвоенности и сознания своей подлости, истинный гений.
Так вот эта интеллигентная кампания распустила слух, что я написал на Сучкова «телегу» в ЦК, и он от огорчения умер. Помойное ведро! Душой и умом они с Храпченко, Сучковым и прочей мразью, оплакивали даже Анисимова. Если говорить по существу, это блок на основе общей ненависти к ленинизму, объединяющей снобов и циничных дельцов, современное служебное кулачество. Странное, смешное и отвратительное единение жалких интеллигентов, способных восхищаться Федоровым, Розановым, Флоренским, – и «боевых прохвостов», сделавших себе карьеру через отдел кадров, как тупица Озеров27, «рожденный от двух бульдозеров». Но, видимо, они знают, где раки зимуют, ибо таков курс жизни. Один из молодых засранцев «сам видел», как Сучков получил из ЦК бумагу, прочел ее и побледнел.
Дураки! Если даже допустить, что я так зол, чтобы писать на Сучкова «телеги», то неужели мне может прийти в голову столь глупая мысль? Нет, я не пишу жалобы ни на Сучкова, ни на Храпченко28, ни на Маркова29, ни на других потентатов, чтобы доставить им лишнее удовольствие почувствовать свое могущество.
Пожалуешься на них! Единственное, что я могу сделать, это показать им то самое, что Иван Никифорович показывал Ивану Ивановичу. Пока марксизм не отменен, живым съесть меня нельзя. Можно только сказать: «Он считает себя большим ленинцем, чем сама партия», но до этого дело пока не дошло.
Что касается смерти Сучкова, то я не исключаю, что он был очень огорчен самим фактом моего существования. Само собой разумеется, что этот факт является для них непонятным и живым укором. Пасть открыта, а проглотить нельзя!
Как раз незадолго до своей смерти Сучков, не называя меня по имени, обрушился на догматическое понимание теории отражения с высокой трибуны докладчика на каком-то официальном заседании под предводительством самого Маркова. Умер Сучков в Будапеште. Я был в то время там по случаю глазной операции. Накануне своей смерти он выступал в советском посольстве. Доклад, по рассказам присутствовавших, не понравился. Его забросали вопросами. В своих ответах он напал на Лукача, задел и меня, но не встретил сочувствия и уехал в отель, где с ним и случился инфаркт.
Возможно, что я, таким образом, все же послужил некоторым толчком к тому, чтобы он отправился a farsi benedire[ко всем чертям
Отчего же мне не приходится быть столь чувствительным ко всем гонениям и гадостям, которые эта компания сикофантов устраивает мне в течение, по крайней мере, сорока лет? Нежные души…
Были времена, когда моя жизнь походила на шаги человека, идущего по краю пропасти и только потому не падающего, что он в нее не смотрит. Это точно так! См. мои ссылки на новеллу о еврее Аврааме (в «Декамероне» Боккаччо) на лекциях в 30-х годах!
А слова Розенцвейга30 – «Лифшиц примиряется с советской жизнью, как Гегель с разумной действительностью»?
А мои слова с трибуны: «Наш мир есть безусловно лучший из миров, ибо всегда можно придумать что-нибудь лучшее». Студенты ИФЛИ
31 очень смеялись.
10. VI.75.
Мне говорят, что я оптимист, «жизнелюб». Отвечаю на это: «стерпится – слюбится».[Из письма неизвестному автору. – Cocm.]
