Varia полностью

Тот, кто чересчур резко критикует «упадочность» буржуазии эпохи империализма, говорит в сущности: был капитализм – была культура, вместе[с] падением капитализма делается упадочной и культура, искусство. Это апология под маской критики. Наоборот, тот, кто критически относится к капиталистической культуре, к двойственности капитализма в целом, должен возвратить долю уважения эпохе заката капитализма: империализму. Поскольку здесь назревает уничтожение того ядра, которое губило ростки духовной культуры в прошлом. «Плехановская ортодоксия» – это именно апология буржуазности, под видом критики.

И тогда, как и везде, и сейчас на первом плане кишели и кувыркались люди ничтожные и, увы, при нашей официальности прочее было более скрыто, чем оно бывает скрыто в любом обществе.

В настоящее время[…] говорят так, как в 1931 году, скажем, мог говорить лишь человек, рискующий головой. Например[…] об отчуждении и опредмечивании, о том, что коммунизм есть единство человека и предмета etc. Некоторые ругательства по моему адресу из начала 30-х годов. Ну что ж, это означает:

1. То, что Маркс говорит о мещанине, который сначала топорщится, а потом осваивает и тогда превращает в пошлость.

2. То, что этой общей идеи гармонии коммунизма и человека в настоящее время недостаточно (я и тогда говорил не только это). Ибо существует абстрактный гуманизм, абстрактный не-абстрак-тный гуманизм, слишком общее сведение концов с концами, а нужно Hie Rhodos hie salta, близко-действие, которое дает лишь ленинизм. Это я понимал уже в 30-е годы.

Период борьбы с вульгарным марксизмом 30-х годов. Две линии. Встречный бой в темноте.

Какова была цель в тридцатых годах? Показать, что революционер – не отрицатель. «Течение» и его влияние до сих пор, хотя и не понятое. Трансформация 30-х годов и приспособленчество (50 %). Трансформация 60-х годов – взяли опять у Лукача [нрзб.] сторону – отрицание отчуждения, критику действительности. Но не критику отрицательности, негативизма действительности, включая и борьбу против призраков. Одним словом – снова 50 % приспособленства. «Течение» боролось против буржуазной версии марксизма (мещанства, по Марксу). Конечно, мало, глухо по своему социальному влиянию (побочное было громадно), но факт был и остается.

Изображение этого жестокого, страдальческого пути истории [нрзб.] было для меня единственно возможным негативным изображением его противоположности – более демократического свободного пути, Гегель [нрзб.] «прекрасной нравственности» героической эпохи, Идеала.

Отвечаю ли я за те [нрзб.] «крикливости», которые у меня, в моих статьях бывали во время оно? Отчасти да. Отчасти это было неизбежным условием появления этих статей, но моя задача состояла в том, чтобы, принимая неизбежные условия, выработанной литературной формой снять этот элемент грубой прямолинейности. Надо признать, что это была адова работа, и на [нрзб.] принципов, взятых в [нрзб.], с голосом совести, признающим лишь то, что конкретно, потрачены громадные усилия. Теперь они кажутся бесполезны.

Писатель В. Ставский⁷³ сказал мне однажды: «Пишете вы с присвистом!», что на его языке означало смесь одобрения с некоторым даже удивлением. Ибо по тем временам было удивительно, что автор, пишущий на интеллигентные темы и с ученостью, способен пользоваться методом политической публицистики, высказывать свои взгляды твердо и остро. Согласно ходячим представлениям, на долю разума выпадало быть сражаемым. В битвах тех времен должна была побеждать плебейская черноземная сила, презирающая «интеллигентские муки хлыщей». Увидеть же теорию, не робко ступающую среди картин, описанных Пушкиным в стихотворении [нрзб.]… Это [нрзб.] привычку и озадачивало.[Нрзб.], но часто бессильное раздражение у тех теоретиков, которые видели свою силу в тупой ортодоксии.

Созданная мною в тридцатых годах теория «борьбы на два фронта», как объяснение независимой позиции классиков литературы, представителей «свободного духовного творчества», была, конечно, не только исторической позицией. Она относилась к современной реальности, к ее поляризации, к отсутствию выбора, к невозможности «третьей силы». Она означала доказательство того, что не в банальном политическом смысле действительного невозможного сидения между двух стульев, не в смысле защиты оппозиции против Сталина, а в другом, более высоком смысле независимая, третья позиция возможна и необходима – теперь это выяснилось исторически, тогда это могло быть лишь обозначено в философском смысле, проведено пунктиром.