— Он сам при всех говорил здесь, что не раз и близко видел меня около себя в эти годы. Отчего же он не мстил мне? Месть священна. Он будет говорить, что прощает мне, как то повелевает христианам Бог их. Спроси его, он сейчас скажет тебе. А я говорю, что он думает совсем не то. Кто не мстит, тот трус, презренный трус. Вот я перед ним! Что же он? Ведь он не кинулся на меня с мечом, не вырвал моего сердца, не насладился созерцанием моих предсмертных мук. Хочешь знать почему? Да потому лишь, что видит меня сильным, знает, что меч крепко держится в моей руке, что сам я готов встретиться со всяким врагом... Испугался он за свою, презренную жизнь и прикидывается, будто их Бог запрещает им месть. Вот в чём правда, Зыбата! Идём же скорее прочь от этого жалкого притворщика!
— Неукротимое у тебя сердце, Прастен, — покачал головой Андрей, — но Бог с тобою. Вижу я, не пришло ещё твоё время, но придёт оно, Прастен, придёт, и не увидишь ты, как подойдёт оно, и тогда укротится дух твой и смирится мятеж души твоей. Иди, Прастен, иди... Я буду молиться за тебя, да просветит тебя Господь Бог мой, и да смягчится душа твоя. Иди и ты, Зыбата. Ты ещё придёшь ко мне, да и отец твой придёт. Знаю я это... Идите, кланяюсь вам. Простите меня, грешного, не попомните, если причинил я вам какую-либо обиду.
С этими словами Андрей поклонился всем.
— Иди и ты, княжич, — обратился он к Владимиру. — На тебе почиет дух твоей бабки. Вспомни слова мои, просветишься ты светом Христовым, не скоро это будет, но что исполнится так, верю я! Простите меня!
Андрей ещё раз поклонился всем и, сделав знак Темиру, скрылся в своей хижине.
Прастен уже был на коне.
— Ты, княжич, со мной? — спросил он.
Владимир утвердительно кивнул головою и тоже вскочил на коня. Вслед за ним сели на коней и Зыбата с Улебом.
В молчании выехали все четверо из лесу. Прастен обернулся назад и погрозил кулаком в ту сторону, где была избушка старого христианина.
— Презренный трус! — воскликнул он.
— Напрасно ты так говоришь, Прастен, — покачал головой Владимир, — теперь я припоминаю всё. Ведь моей бабке Ольге было известно всё, что ты сделал ему. Только по его просьбам она не казнила тебя, как ты того заслуживал... Если бы он был трус, одного его слова было бы достаточно, чтобы без всякой опасности для него ты погиб. А он только просил за тебя и всегда говорил, когда бабка настаивала, что всякая месть принадлежит не человеку, а Богу.
Буря, свирепая буря, ревела в душе Прастена, когда он возвращался домой из лесу. Полный гордости и сознания своего достоинства отправился он в лес и был чрезвычайно доволен тем, что молодой князь вызвался быть ему попутчиком. Самолюбию Прастена льстило то, что он пред Владимиром мог показать свою щедрость, и вдруг вышло совсем не то, чего ожидал он, чего даже ожидать не мог...
В первые мгновения встреча со Стемидом-Андреем поразила его. Так вот кто оказал милость его сыну. Его заклятый враг, человек, которому он, Прастен, причинил самое тяжкое зло, и этот человек за зло отплатил ему добром... Это уязвило Прастена в самое сердце. Гордость его возмутилась, и вместо благодарности он озлобился ещё более.
Когда Владимир сказал ему, что княгине Ольге было известно его злодеяние и только просьба Андрея отклоняла от него справедливое и заслуженное возмездие, Прастен ничего не сказал княжичу, но только подумал: «Время выжидал! Готовил месть, когда Зыбата подымется». И Прастен с тревогой взглянул на сына.
Тот ехал за отцом, и на его лице явно отражались и печаль и смущение. Он ни в чём не обвинял и ни за что не осуждал отца, но в то же время сердце подсказывало ему, что совсем не так должен был поступить Прастен. Юная душа Зыбаты, способная к восприятию и уразумению добра, содрогалась при одной только мысли, что его отец презрительно отнёсся к человеку, который был к нему так ласков и добр в то время, когда он должен был желать ему всякого зла.
Прастен, глядя на задумавшегося Зыбату, думал: «Проклятый кудесник заколдовал парня! Зыбата только о нём одном и думает. Нужно во что бы то ни стало избавить его от этих чар!»
Злое чувство опять овладело старым воином; словно чей-то голос так и шептал над его ухом: «Погуби врага, — спасёшь сына!»
— Прастен, — обратился к нему Владимир, — а ведь этот Темир может отцу пригодиться!
— Темир! Какой Темир? — воскликнул Святославов воевода.
— А этот, печенежский старик.
— Он? Чем же он может пригодиться?
— Он был князем своего племени.
— Так что же?
— Как что? Отец договорился с печенегами и венграми. С ними вместе он пойдёт на Дунай завоёвывать болгарское царство.
— Так при чём же тут этот печенег?
— Он приведёт с собой и своё племя...
Прастен махнул рукой.
— Много их таких, как он. Племя, у которого он был старейшиной, давно, поди, позабыло его.
— Он сказал, что вместо него старейшиной его сын.
Прастен не ответил.
— А силён же старик Андрей, — сказал Владимир, — рука у него по-прежнему крепкая?
Отец Зыбаты вспомнил, как остановил его Андрей, когда он бил беззащитного печенега. Сердце его вскипело опять начинавшим было утихать гневом.
