— Помощь-то ты пообещал нам, отец Бела, — говорил Добрыня Малкович, непринуждённо сидя перед жрецом на дубовой скамье, — а вот не сказал одного, что ты за это получить с нас пожелаешь?
— А то, что вы исполнить можете, — ответил жрец.
— Ещё бы ты запросил, чего сделать нельзя, — усмехнулся Добрыня. — Да ты обиняками-то не говори. Условимся сразу — и конец всему!
— Помогу я вам, — вдруг пылко и страстно заговорил арконский жрец, — помогу так, что и теперь уже за ваш успех поручусь, а вы пообещайте мне лишь одно: что не заведёте на вашей Руси христианства и всех христиан изгоните из вашей земли.
—Только-то?
— Если и это исполните, хорошо будет!
— А не любишь ты, Бела, христиан!
Жрец злобно рассмеялся.
— Мне полюбить их?! — воскликнул он. — Рюген и всё морское побережье, где живут мои венды, было подвластно Святовиту. В землях наших не было никого, кто осмелился бы усомниться в могуществе Святовита, и вот я вижу, что везде стала слабеть вера в богов, что люди перестают бояться их кары, не прибегают к нам, служителям божества. Я уже теперь не имею той силы и власти, какая была у меня недавно. Всё рушится, всё отпадает от старины, и виной этому христиане. Они везде заводят свои новые порядки. В землях франков, аллеманов, на острове саксов и пиктов исчезли совсем друиды, и только случайно уцелевшие руны кое-где ещё свидетельствуют об их недавнем могуществе. О древних богах и говорить нечего. Твёрд был среди народов славянских Святовит, но теперь, слышно, и на берегах Славянского моря отказываются от старых богов. Ляхи уже становятся христианами; осталась Русь ваша, но и в неё вошло христианство. Правда, оно идёт к вам с востока, из Византии, но это всё равно. Если оно укрепится на вашем Днепре, то оттуда разольётся оно везде по землям, где живете вы, славяне, и тогда пропадёт Святовит, а с ним и Аркона, и мой Рюген потеряют всё, всю власть, какую имели до сих пор. Я уже знаю, Олоф Тригвасон, конунг норвежский, подчиняясь христианским жрецам, задумывает поход на Аркону. Он разрушит храм Святовита, убьёт его белого коня, подчинит весь Рюген своей власти. Тогда всюду здесь появятся храмы христианского Бога, и у меня не будет силы защитить моё божество, которому я служу всю мою жизнь. Вот почему я хочу, чтобы твой Владимир стал киевским князем. Он будет в Киеве и не пустит христианских жрецов на Русь. Тогда Рюген будет спасён.
— А если пустит? Если и сам станет христианином? — сказал Добрыня.
— Этого не будет!
— Как знать...
— Не будет! Я поставлю его киевским князем, я же и уничтожу его, если он или ты осмелитесь изменить своему обещанию. Разве не мои дружины пойдут с вами? Разве не будет у меня приверженцев в вашем Киеве? Я даю, я могу взять и назад.
«Ого, вот ты как», — подумал Добрыня. Бела не заметил его насмешливого взгляда.
— Коли только в том дело, чтобы христиан не пустить, да вашей Арконе помощь дать, тогда и говорить нечего. Сказать по правде, нам что Перун, что Святовит — всё равно.
— Нет, Перун у вас был, пусть и остаётся.
— И то ладно! А христиане — да пусть они пропадут!
Добрыня даже и помыслить не смел, чтобы Бела поставил такие лёгкие условия своей помощи. Теперь его интересовал вопрос, сколько даст дружинников арконский жрец.
— Отдам хоть всю варяжскую дружину! — ответил Бела, когда Малкович спросил его об этом.
— Так по рукам тогда, отец Бела? — сказал Добрыня.
— А будет ли твой Владимир согласен на мои условия? — спросил осторожный Бела.
— Ну, ещё бы. Он хоть так про христиан и говорил, а сам их не любит.
— Тогда пусть он даст клятву, а ты будь за него поручителем...
— Чем угодно поклянёмся оба, — согласился Добрыня, — хоть Перуном самим, всё равно. Только ты не держи нас.
— Не буду держать. Ярополк усиливается.
Малкович лукаво посмотрел на жреца.
— А как же ты хотел выдать нам его головой?
— И выдам. Он сам придёт к вам...
— Ой ли, отец! Ярополка-то я с детства знаю, простоват он, что и говорить, а всё-таки кто же сам на свою погибель пойдёт.
— Увидите! — коротко сказал Бела и с усталым выражением лица закрыл глаза.
Добрыня встал со скамьи.
— Притомился ты, отец, — сказал он, — да и я тоже. Пусть племянник веселится, а меня на покой отпусти. Всё, кажись, мы с тобой переговорили.
Не открывая глаз, Бела кивнул головой и хлопнул в ладоши. Появившемуся на зов служителю он приказал проводить витязя в приготовленный для него покой; но лишь только он остался один, выражение усталости исчезло с его лица, и он громко закричал:
— Нонне, Нонне!
Нонне тут же явился на зов своего владыки.
— Ты был здесь, Нонне? — с живостью спросил его Бела. — Ты слышал наш разговор?
— Слышал, великий отец.
— Что же ты скажешь?
— Прости, великий, я не понимаю, зачем ты говорил этому варвару, почему тебе нужно, чтобы Владимир сел в Киеве? Не может ли он подумать, что мы нуждаемся в их помощи, а не они в нашей? Не вообразят ли они, что мы погибаем и не можем найти нигде себе союзников, кроме них, потому и берёмся помогать им?
Бела грустно покачал головой.
— Нонне, ты думаешь, что этот варвар глуп?
— Думаю так, великий отец.
