Владимир с удовольствием слушал эти крики. Он знал новгородцев и понимал, что все эти восторги вызваны лишь впечатлениями минуты. Но и то было хорошо, что новгородцы добровольно принимали его. Засиживаться же в Новгороде не думал и сам Владимир.
После двух лет, проведенных среди чужих людей, любо было сыну Святослава слушать родную речь. Он внимательно вглядывался в каждое лицо, и наконец взор его упал на воинов, стоявших позади новгородских послов. Ему показалось, что одного из них когда-то он видел. Всмотревшись попристальней, он даже вздрогнул от радости. Перед ним был Зыбата.
Теперь друг его юности стоял перед ним, смотря на него своими ясными, лучистыми глазами, и доброе, хорошее чувство овладело душой князя.
— Вы, бояре, — обратился он к послам, — знаете: слова своего я назад не беру. Коли просите меня усердно, так я на ваши просьбы склоняюсь и пойду к вам в Новгород. А чтобы не было меж нами неприязни какой, так и нужно уговориться нам обо всем. Вот и поговорите вы с дядей Добрыней. Он в разговоре будет вместо меня перед вами, и как вы порешите, так и я утвержу.
— С Добрыней так с Добрыней! — согласился старший посол, — здрав будь, Малкович.
— И вы здравствуйте, — выступил Добрыня, — вот опять нам пришлось свидеться и дело делать.
— Тяжеленек ты, Добрынюшка, — отозвался тот же боярин.
— А уж каков есть, — усмехнулся тот, — а потому и тяжеленек я, что все-то ваши повадки да увертки знаю…
— Да пойдемте, други, под палубу, там я вас сладким вином франкским угощу, вот и потолкуем. А ты, князь, — обратился он к Владимиру, — велел бы к острову какому пристать да угостил бы на радостях народ твой, чтобы твое здоровье пили и веселились.
Владимир приказал Освальду пристать к острову, где они ночевали.
Скоро пустынный клочок земли наполнился народом. Варяги, норманны, новгородцы братались между собой. Много помогли этому бочонки с вином, выкаченные на остров пришельцами, и крепкий мед да брага, предусмотрительно захваченные с собой новгородцами.
Послы и Добрыня затворились в подпалубной каюте. Владимир же, как только расстался с ними, сейчас же остановил молодого воина.
— Зыбата! — сказал он, кладя ему руку на плечо, — или ты не узнал меня?
Молодой воин смотрел на князя блестевшим, радостным взором.
— Узнал, княже, как не узнать, — говорил он, — да подойти все боялся. Как примешь, не ведал.
— Что ты, Зыбата! Всегда я приму тебя как друга.
С этими словами Владимир протянул молодому воину сперва руку, а потом привлек его в свои объятия.
Они оставались на кормовой палубе одни. Все их ближние дружинники сошли на землю, только из-под палубной каюты доносилось гудение голосов переговаривавших о делах новгородских послов и Добрыни.
Князь опустился на скамью и усадил около себя Зыбату.
Радость встречи еще более оживила красивое лицо Владимира.
— Ну, говори же мне, рассказывай о себе, — повторял он Зыбате, — я все хочу знать.
— Нет, княже, — улыбнулся тот, — расскажи ты.
— Хорошо. Ты знаешь, презренный Ярополк убил Олега, и я тогда не отомстил за его смерть.
Зыбата с грустью на лице покачал головой.
— Нет, княже, Ярополк не убивал Олега, — сказал он.
Брови Владимира сдвинулись, по лицу скользнуло выражение мести и гнева.
— Он, Ярополк, убил нашего брата, — с особенным выражением произнес он, — ты мне будешь говорить о Свенельде? Так Олег вправе был убить его сына Люта, потому что Лют без позволения охотился на его землях. Свенельд что такое? Разве он князь, что осмелился поднять руку на князя? Но я бы и это забыл, если бы Ярополк отомстил за убийство Олега. Но он даже не наказал Свенельда. Так я отомщу им обоим… Я иду — горе Ярополку!
Зыбата тихо положил руку на плечо Владимира.
— Княже, вспомни, что нет ничего сладостнее прощения! — тихим, взволнованным голосом сказал он.
Владимир взглянул на него, и вдруг словно темная туча набежала на его лицо.
— Да я ведь и позабыл, — произнес он дрогнувшим голосом, — ты ведь христианин?
— Да, я христианин! — поспешил подтвердить Зыбата, — и отец мой Прастен — христианин, и старый печенег Темир — христианин. Все мы крестились во имя Господа Иисуса Христа, и старец Андрей — помнишь его? — был нашим крестным отцом. Но ты молчишь, Владимир, ты отвернулся и более не смотришь на меня. Что это значит? Чем я прогневил тебя? Скажи, князь, скажи.
Теперь лицо молодого князя отражало невыносимую тоску. Признание Зыбаты напомнило ему о клятве, данной арконскому жрецу, и вот он столкнулся с христианином, и в душе его не находилось достаточно силы, чтобы поступить, как он клялся, и уничтожить этого «врага Святовита».
— Ты молчишь, княже, — продолжал Зыбата, — вспомни же нашу веселую юность. Знаешь ли, я, как только оправился после болезни, по совету моего крестного отца Андрея оставил Киев и ушел за тобой в Новгород. Там я хотел послужить тебе, моему другу и князю, но когда я явился туда, тебя уже не было, ты ушел за море к варягам. Однако говорили, что ты вернешься. Я остался тебя ждать, и вот она, желанная встреча… Что с тобой, Владимир?
