— Как Феодора! — воскликнул первый. — Да ведь он наш варяг… Разве мы затем остались на службе у Владимира, чтоб он предавал наших в жертву своим богам?
— Такова воля его… Молвят, что один из его дружинников оскорбил Перуна, и вот в искупление вины верховный жрец решил принести жертву человеческую.
— Ну, его бы и принес, если он оскорбил.
— Э, да он княжеский дружинник и жаль своего… Пусть, мол, умирает варяг.
В это время показались князь с воеводами и старейшинами.
— Чтой-то князь так мрачен, словно не в угоду ему эта жертва? — спросил один дружинник.
— Чай, нездоровится ему…
— Нездоровится!.. Побыл бы на княжьем месте, так поневоле понездоровилось бы… Чай, он тоже человек и с сердцем… Статочное ли дело смотреть, как этот палач Божерок будет резать человека да класть на костер…
— Да, недоброе замыслил князь, и нам, варягам, не след бы смотреть…
— Что поделаешь… нанялся — продался… Уйди отсюда — и восчувствуешь силу жреца… Почитай, наперечет знает каждого.
— А что-то ни Извоя, ни Руслава не видно в княжеской свите…
— Ну, им-то совсем не пристало смотреть на такие дела. Молвят, они христиане, а христианам не подобает присутствовать на жертвоприношениях языческих… Да вон, кажись, они идут позади всех…
— Смотрите, смотрите!.. И колдунья Яруха тоже здесь… Зачем она?..
— Вон и Якун… Никогда не бывало его на жертвоприношениях, да и Ярухи тоже…
— Потому не бывало, что они любят друг друга как собака палку.
— Ой, недаром она появилась на площади… Знать, недоброе предвещает колдунья…
— Типун тебе на язык…
— Смотри, как она посматривает на него.
— Тише! Тише! — раздалось вокруг. — Владыка идет.
Действительно, появился верховный жрец в сопровождении других жрецов. Взойдя на ступеньки перед капищем, он поклонился народу и, окинув его строгим взглядом, сказал:
— Люди киевские! — начал он тихо, — Давно уже наш милостивый отец Перун требовал возмездия за ваши прегрешения, но вы были глухи к этому, между тем он все терпел… Оскорбления, неуважение его святости, богохульство, кощунство только слышал и видел он от вас, а тем паче от христиан, которые воочию всех издевались над нашей верой и переполнили чашу его терпения; поэтому он, призвав меня во храм и усыпив у своего подножия, объявил мне в сонном видении о неблагодарности киевлян и нечестии закона христианского и его последователей, и велел сказать нашему милостивому князю, что если он не накажет некоторых из них, то божич разгневается, лишит его здоровья и тех побед, которые он получил за последнее время над нашими врагами, лишит даже стола киевского… Поэтому, да ведает он и народ киевский, — говорил божич, — что в искупление вины их и моего долгого терпения я требую жертвы не бессловесных животных, а крови человеческой, а именно того человека, который больше других возмущает киевлян своими богомерзкими и нечестивыми речами и за это должен быть наказан: он требует отроческой крови сына Феодора… Что скажете на это? — спросил Божерок, окидывая всех пронзительным взглядом. — Хотите ли умилостивить божича и пожертвовать ему овцу не из нашего стада?
В народе послышался глухой ропот: все уважали Феодора. Некоторые из варягов громко заявляли свое неудовольствие, но грозный взгляд владыки остановил их, и они благоразумно удалились с площади.
— Многие, я вижу, — продолжал жрец, — недовольны справедливым требованием отца нашего Перуна. — Но на сей раз он требует неупустительно умилостивить его гнев, иначе горе нам всем, киевляне…
Мнения разделились: одни говорили — жаль, нельзя, пусть Перун изберет другую жертву; другие — не из нашего стада берется овца и да исполнится воля божича.
— Что же вы молчите, граждане киевские? — спросил жрец, видя колебание.
— Давайте сюда варяга! — вдруг пролетело с одного конца в другой, — и да исполнится воля Перуна.
Жрец сделал знак посохом, чтобы народ расступился, и он величественной походкой пошел чрез площадь к жилищу Феодора. Народ хлынул за ним.
Пройдя площадь и одну из улиц, шедших к Днепру, Божерок остановился у дома, находившегося в ее конце, почти на самом берегу, и начал стучаться в дверь. Несмотря на сильный стук Божерока, дверь не открывалась, потому что Феодор был уже предупрежден.
— Эй вы, нечестивые, отоприте! — крикнул Божерок.
Но в ответ было только глухое молчание.
— Воины, — обратился Божерок к дружинникам, сопровождавшим его, — постучите-ка в дверь своими секирами.
Те начали стучать в дверь, но внутри дома все было тихо.
— Знать, сбежал, — крикнул кто-то, — сади двери вон…
Вдруг в верхнем оконце показались седой старик с отроком; оба они были одеты в белые рубашки, подпоясанные веревочками. Лицо Феодора было спокойно.
— Что вам надо от меня, люди киевские? — кротко спросил Феодор.
— Именем Перуна, — крикнул Божерок, — и по наказу великого князя киевского мы пришли за твоим сыном, чтобы положить у ног божича и принести его в жертву: такова воля Перуна и князя.
— Слышишь, Ваня, чего они требуют от нас, — спокойно сказал старик сыну.
— Они хотят отнять меня у тебя!.. — воскликнул мальчик. — Не давай, тата, меня, не давай им… Я не пойду.
