Он в каком-то причудливом настроении. Как будто рн почти знает, что случится в час ночи – как будто он знает, как атомы рванутся из своей непрочной клетки, оттирая плечом армию Титанов, как жадная, темная пасть Средиземного моря вопьется в пустоту Сахары,
Но он не мог бы узнать, не узнав обо мне, и, когда Начнется ужасающая красота, он будет персонажем, а не зрителем.
Мы оба встречаем взгляд светло-серых глаз из зеркала в отъезжающей панели шкафчика. Он перед выпивкой принимает аспирин, а это значит, что он нальет нам еще.
Но вдруг его рука остановилась на полдороге к аптечке.
В обрамлении кафеля и нержавеющей стали мы увидели отражение чужака.
– Добрый вечер.
Два слова после десяти лет, и в самый канун последнего представления!
Глупо было бы мобилизовывать его голос на ответ, хоть я и мог бы это сделать, и к тому же это бы его расстроило. Я ждал, и он тоже.
Наконец я, как органист, тронул нужные педали и струны:
– Добрый вечер. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания и принимайте свой аспирин.
Он так и сделал, а потом приподнял с полки свой бокал;
– Надеюсь, тебе правится мартини.
– Да, и очень. Пожалуйста, выпейте еще. Он ухмыльнулся нашему отражению и вернулся в гостиную.
– Кто ты такой? Психоз? Диббук?
– Нет-нет, ничего подобного. Я просто один из публики.
– Что-то не помню, чтобы я тебе продал билет.
– Вы меня прямо не приглашали, но я подумал, что вы не будете против, если я буду вести себя тихо…
– Очень благородно с твоей стороны. Он смешал еще один коктейль, потом взглянул на дом через дорогу. Там горели два окна на разных этажах, как перекошенные глаза.
– Могу я спросить – зачем?
– Да, разумеется. Может быть, вы даже сможете мне помочь. Я странствующий эстет. В тех мирах, где я бываю, мне приходится одалживать чужие тела – предпочтительно существ, имеющих похожие интересы.
– Понимаю. Ты взломщик.
– В некотором смысле – да. Но я стараюсь не вредить. Как правило, мой хозяин даже не подозревает о моем присутствии. Но скоро я должен вас покинуть, а последние несколько лет меня волновала одна вещь…
И раз уж вы догадались обо мне и не впали в беспокойство, я бы вас хотел о ней спросить.
– Выкладывай свой вопрос.
В его голосе вдруг прозвучали горечь и глубокая обида. Я сразу же увидел из-за чего.
– Пожалуйста, не думайте, – сказал я ему, – что я влиял на все ваши мысли и поступки, Я только зритель. Моя единственная функция – созерцать красоту.
– Как интересно! – насмешливо скривился он. – И когда же это случится?
– Что?
– То, что вынуждает тебя уйти.
– Ах, это…
Я не знал, что ему рассказать. Как бы там ни было, что он может сделать? Только страдать чуть дольше,
– Ну?
– Просто кончилось мое время.
– Я вижу вспышки, – сказал он. – Дым, песок и шар огня.
Он был очень восприимчив. Я думал, что скрыл эти мысли.
– Видите ли… В час ночи настанет конец мира.
– Приятно знать. Как?
– Есть некоторый слой расщепляющихся материалов, которые собираются взорвать в проекте Эдем. Начнется колоссальная цепная реакция…
– Ты можешь это как-нибудь предотвратить?
– Я не знаю как. Я даже не знаю, чем это можно остановить. Мои знания ограничены искусством и науками о живом. Вот вы сломали ногу прошлой зимой, катаясь на лыжах в Вермонте. Об этом вы даже не узнали. Это я умею.
– И труба вострубит в полночь, – заметил он.
– В час ночи, – поправил я его. – По среднеевропейскому времени.
– Успеем выпить еще один бокал, – сказал он, глядя на часы. – Только пробило двенадцать.
Мой вопрос… Я прочистил воображаемое горло.
– Ах да. Так что ты хотел бы знать?
– Вторую часть отклика на трагедию. Я столько раз видел, как вы через нее проходите, но почувствовать не могу. Я воспринимаю ужас – но жалость от меня ускользает.
– Испугаться может каждый, – сказал он, – это легко. Но проникнуть в душу человека, слиться с ним – не так, как ты это делаешь, а почувствовать все, что чувствует он перед последним, уничтожающим ударом, – так, чтобы ощутить себя уничтоженным вместе с ним, и когда ты ничего не можешь сделать, а хочешь, чтобы смог, – вот это и есть жалость.
– Вот как? И ощущать при этом страх?
– И ощущать страх. И вместе они составляют великий катарсис истинной трагедии. Он икнул.
– А сам персонаж трагедии, за которого вы все это переживаете? Он ведь должен быть велик и благороден?
– Верно, – он кивнул, как будто я сидел по другую сторону стола. – Ив последний момент, перед самой победой неизменного закона джунглей, он должен прямо взглянуть в безликую маску Бога и вознестись на этот краткий миг над жалким голосом своей природы и потоком событий.
Мы оба посмотрели на часы.
– Когда ты уйдешь?
– Минут через пятнадцать.
– Отлично, у тебя есть время послушать запись, пока я оденусь.
Он включил проигрыватель и выбрал пластинку. Я неловко поежился,
– Если она не слишком длинная… Он оглядывал свой пиджак.
– Пять минут восемь секунд. Я всегда считал, что эта музыка написана для последнего часа Земли. – Он поставил пластинку и опустил звукосниматель. – Если Гавриил не появится, пусть тогда это сработает.
