1
Было всего пять часов, а на улице так потемнело, что в двух шагах ничего не стало видно. Я бросил книжку с картинками, а Гини — мой кузен — карту Европы.
— Твоя книжка переплетена в шагреневую кожу, — сказал Гини. — Ты еще не знаешь, что такое шагрень, но это неважно, книжка как раз тебе по возрасту.
Он подошел к окну, поглядел на улицу и процедил, что сейчас опять начнется эта дурацкая гроза. Картины на стенах начали вздыхать, а наша бабушка из Вены, висящая в золотой раме, на миг подняла глаза к потолку.
Грозы! Сколько их было в этом году! При одной мысли о монотонном шуме дождя в сопровождении далеких раскатов грома мной овладевала какая-то слабость, веки тяжелели, будто я хотел спать. И сейчас Мишка упал на диван и заснул, раскинув все четыре лапы, вроде медведя Мука, опьяневшего в замке у принцессы. Худенькая танцовщица в стеклянной горке, которая обычно любила смотреть на Мишку, нахмурилась, потупила глаза и тоже начала дремать. Она была похожа на принцессу, уколовшуюся о веретено, или на святую с иконы. А бабушка, всегда баловавшая медведя, — она то и дело бросала ему конфеты, доставая их откуда-то из-под рамы, — сейчас была недовольна, что он валяется, как больной. И хотя у бабушки тоже закрывались глаза, она прошептала спящей танцовщице:
— Голубушка, ты права, нечего на него обращать внимание, ведь ты из знаменитого Мейсена, а он из пражского игрушечного магазина. Ну, а вы, — обратилась она к нам на своем венском диалекте, — вы идите спать. По крайней мере хоть на минуту в этом доме водворится покой.
Мы бы послушались бабушку из Вены, от которой семь лет назад получили в наследство две тысячи и нотную тетрадь, и легли бы, но странное чувство беспокойства овладело нами. Все выглядело как-то необычайно, и пожалуй, даже Гини не верил своим словам, что сейчас начнется эта дурацкая гроза. Воздух на улице был насыщен влагой и серою, не то, что раньше, когда после дождя сразу светило солнышко. На этот раз весь город погрузился в странную тишину, и неожиданные мысли, нарушавшие наше оцепенение, заставляли предполагать, что разразится страшная, невиданная у нас доселе буря.
И не только буря, но и что-то еще более страшное. Потому что в комнате, среди нас, в обществе мейсенской танцовщицы, пражского медведя, венской бабушки, мамы, Руженки, Гини и моем, сидел какой-то незнакомый человек.
Незнакомый человек сидел за круглым столом в черной полутьме, одетый в новый темный костюм, с галстуком и вечной ручкой, время от времени он подносил лимон и рюмку ликера к необыкновенно красным губам, закуривал сигарету, обнажая белые блестящие зубы, и пристально рассматривал нас прищуренными, налитыми кровью глазами.
Рассматривал нас всех, кроме медведя, бабушки и танцовщицы, которые казались ему ненужными, лишними вещами, а особенно глаз не спускал с мамы: с ее лица, походки и немного обнаженной шеи… И самое удивительное — он не говорил. Не сказал спасибо Руженке, когда она принесла ему лимон и графин с ликером, не сказал ни слова Гини, с которым наши гости любят поговорить, потому что он красивый мальчик, даже ко мне не обратился… У него было холодное, презрительное лицо, вел себя, будто он здесь дома. И я тщетно ломал себе голову над тем, кто он и что ему здесь надо. Может, это турок или волшебник, думал я, и поэтому мама не пошла вздремнуть, когда на улице так нахмурилось и собирается буря, поэтому Руженка не пошла варить ужин, хотя обычно в это время она готовит, не уходит и Гини… Гини как раз включил радио, чтобы послушать передачу о Марбулинке и утке. Волшебные волны донесли к нам музыку из Вальдштейнского сада — последнюю часть быстрого и энергичного марша, исполненную так, будто музыканты торопились спрятаться под крышей, но любимую передачу о Марбулинке и утке мы уже не поймали. Мужчина в кресле проглотил ликер, вонзил глаза в радиоприемник и оскалил зубы. В приемнике что-то защелкало и смолкло. За окнами поднялся ветер, фонари, зажженные раньше обычного, вдруг погасли, и припустил дождь. Мы все бросились к окну — мама, Гини, Руженка и я. Мы видели, как Коцоуркова из дома напротив, смеясь, скачет под дождем у своей зеленной лавочки и, суетясь, тащит ящики с бананами в магазин. Она походила на бабочку или козу. Руженка ей махнула рукой, но она даже не обратила внимания.
— Видишь, начался ливень, — сказал Гини, — порвались электрические провода, и не известно, удастся ли мне доделать карту.
— Но ты же должен ее доделать, — прошептал я, а Гини ответил:
— Во время ливня впотьмах нельзя делать карту, запомни. Ведь ты тоже не можешь рассматривать свою шагреневую книжку. Вот так… — добавил он равнодушно.
