Вдали ржали кони и слышались пьяные песни, слышны были неожиданно прерываемые ссоры. Иногда ветер с опустошённых сторон прилетал с посольством смерти, с запахом пожарищ и трупов.
– Как только наступит день, в Калиш, – отозвался маршал, – чтобы не имели времени укрепиться и слишком долго нас тем не задерживали.
Комтуры обратились к своим соратникам, выдавая приказы, пирующие пошли к своим шатрам отдыхать.
Не было времени развернуть шатры под Конином, воевода укрывался от слякоти под шалашом, наскоро сооружённом из ветвей. Он присел, опираясь на его стенку с противоположной стороны от бури, укутанный в опончу, с головой, повешенной на грудь, не поднимая глаз, опасаясь взглянуть перед собой.
Не тот это был человек, которого мы гордым, сильным, уверенным в себе видели в Поморье, вызывающим короля, готовым сражаться со всем миром. Была это жертва собственной несдержанности и бесчестия людей. Исхудалое лицо, впавшие щёки, увеличенные болью глаза, смотрящие дико, дрожащие руки, уши, раздражительные на малейший шелест – делали его страшным и достойным сожаления. Он сидел один, оставленный всеми, потому что даже служба приближалась к нему с опаской, неохотно, с отвращением.
Правая его рука, Влостек, сидел где-то в стороне.
Землевладельцы, которые на него напали, ища у него спасения, теперь уже, убеждённые в его бессилии, совсем покинули. Угрожали местью, но никто не рвался к ней – каждый должен был думать о собственном спасении. С нападения на Ленчицу и Калиш прошёл значительный отрезок времени. Великопольша в значительной части была уничтожена, обворована, огнём и мечом обращена в пустыню.
Те, что шли с крестоносцами, собственными глазами должны были глядеть на свои пылающие сёла, на разграбление своих усадеб. Некоторые поуходили из лагеря, других уходящий крестоносцы хватали и связывали.
Все худшие прогнозы сбылись… Калиш был взят, за ним широким поясом пошли пожарища и смерть.
Никогда крестоносцы большего зверства не показывали…
Маршал, который мало говорил, а вёл безжалостные свои отряды, никого не оставляя, раз только отозвался:
– Пусть краковский королик папе жалуется, посмотрим, что пожелает…
Упрекали короля, который вдалеке и как бы несмело шёл за победителями-грабителями. О нём было слышно, не показывался нигде.
Несмотря на свою силу и победы, которых ни одно поражение не отравило, крестоносцы были беспокойны. Этот призрак короля, постоянно ходящего за ними, неуловимый и незаметный, не давал им уснуть на пепелищах.
Польский отряд воеводы, казалось, идёт с ним, для того только, чтобы смотреть на уничтожение своей земли. Они тащились, окружённые, как невольники, бессильные.
Воевода напрасно взывал и просил милости, плакал кровавыми слезами – маршал равнодушно его слушал, а, в конце концов, и слушать перестал. Отказывал ему в разговоре, посылал к нему подчинённых. Отделывались от него иногда ледяным словом и издевательством.
Предатель, от которого все отворачивались, искупал вину, нося в груди ад и мучаясь, как отверженный. Не было для него спасения – каждый день, каждая добыча и новое уничтожение падали всё более тяжёлым бременем на неспокойную совесть старца.
Зрелище той мести, которую он вёл с собой на владения Локотка, уже его не рассеивало и не радовало. Это чувство давно было насыщено и погашено. Перед ним стояло такое страшное будущее, что смерть казалась освобождением.
В маленьких стычках, при взятии городов, которые защищались, он подставлялся выстрелам, искал той смерти и найти её не мог.
Иная судьба была ему предназначена и такая, быть может, какую заслужил. В лагере под Конином уже мера горечи, какую мог выпить человек, казалась ему переполненной. Ему говорили – он не слышал; погружённый в себя, он искал только способа, как бы ускорить свой конец.
Вечер был поздний, приближалась ночь, под шалашом воеводы сделалось темно, из его службы никто не приходил, она сидела подальше, прижимаясь друг к другу от дождя, под возами. В начале, когда разбивали лагерь, челядь хотела ему послужить, спрашивала приказа, раз и другой воевода её прогонял.
Таким образом, сидел он теперь одинокий, бесчувственный, безучастный, какой-то полусонный, полумёртвый, болеющий.
Тем временем Влостек, который был к нему милостив, не спрашивая уже приказа, в нескольких шагах приказал разбить шатёр, постелить ложе и приготовить ночлег.
Из всех, что были при воеводе, он один лучше, раньше других его зная, был наиболее смелым, и когда установили шатёр, обезопасив его верёвками от бури, Влостек вошёл в тёмный шалаш искать пана.
Ничего не говоря, он взял его под руку… Воевода встал и, не спрашивая, куда его ведёт, пошёл за ним. В шатре он бросился на ложе и, уставив глаза в маленькую лампу, кою Влостек приказал зажечь, остался безучастным. От еды отказался, выпил немного грязной воды…
Бросили его там одного, потому что никто с ним уже разговаривал и видеть не хотел. Со всеми был в ссоре…
Воевода от усталости начал дремать, но, едва сон сомкнул ему глаза, какой-то страх их отворил; вскочил, огляделся, встревожился.
