Его имя значит больше, чем армия. Костюшко есть именно тем государственным мужем, что пылкостью, местью, суровостью овладеть собой не даёт. Он может быть умеренным. Всё-таки он не отрицал суда над предателями, так как своеволие его возмущало, а никогда как во время революции дисциплина потребна. Не защищаю я плохих, но они, хоть бы прощение получали, вредными быть не могут… пачкаясь кровью, мы не поднимемся.
Я говорил с запалом, но, видно, не достаточно сильные использовал аргументы, чтобы собравшихся мог не только убедить, но и восхитить. Пожали плечами, Зайачек скривился, Коллонтай нетерпеливо метался, иные шипели, наконец ксендз Майер, приняв табак, повернулся ко мне и педагогичным движением руки прервал меня.
– Достаточно, пане офицер…
Зайачек отозвался:
– Я совсем иначе думал о вашем патриотизме, – сказал он.
– Я сижу послушный, – сказал я, – и в готовности пожертвовать жизнью. Я думал, что мы будем совещаться, откуда взять деньги, обувь и мундиры для войска, оружие для добровольцев… но поднимать бунт…
– Что за бунт? – прикрикнул Зайачек. – В свободном народе каждый обыватель имеет право судить своих носителей мандатов; Костюшко есть всё-таки ничем иным, как нашим носителем мандата.
Я не спеша встал из-за стола.
– Мне кажется, что я тут не нужен, – сказал я.
Незнакомый офицер, который недавно запальчиво и не по делу говорил, видно, на кивок Зайачка или кого другого, схватил меня за руку.
– С позволения, – сказал он грозно, – идти можешь, милостивый государь, когда тебе республиканская вольность смердит, но ты должен помнить, что ты тут как в школе… хотя бы тебя жарили и мазали смолой…
Я презрительно усмехнулся.
– Никто меня к секрету не обязывал, – отпарировал я.
– Но я уважаемому коллеге имею честь объявить, – прибавил офицер, – что, как словечко пикнешь о сегодняшнем вечере… пуля в лоб.
– Дорогой коллега, – воскликнул я, – я также, видимо, умею стрелять.
Мы поглядели друг на друга с гневом, который я едва сдерживал.
– Тихо! Достаточно! – сказал Зайачек. – Пана Сируца я знаю, чести его верю, оставьте в покое ваши угрозы.
Я поклонился и двинулся к двери.
Стжебицкий, не говоря ничего, пошёл за мной. Чуть за нами закрылись двери трапезной, мы услышали в ней страшный шум и живую ссору и, прежде чем мы дошли до дверки в воротах, выбежал офицер, видно, с намерением меня догнать. Он так разогнался, что едва смог остановиться.
– Пане Сируц, или дашь мне самое святое слово, что молчать будешь, или буду вынужден…
– К чему, пан, будешь вынужден? – спросил я.
– Пулька не минует! Пулька! – воскликнул он спешно. – Я стреляю ласточек, и лиса сумею.
– Я не был никогда вспыльчивым, – добавил я серьёзно, – не думаю, чтобы лис в мире зверей был очень недостойной фигурой, – но есть такие минуты в жизни, что человек распалится, размахнётся и не знает, что делает.
Я нанёс удар в лицо офицера.
Стжебицкий, когда тот хотел на меня броситься, отпихнул его, прислонил к стене и удерживал, а был тот очень сильный.
– Ты… негодяй, – кричал офицер, – завтра на плац… завтра утром…
– Сегодня, если хочешь, – сказал я, – служу…
Я отступил на пару шагов. Стжебицкий договорился о месте, мы вышли.
На свежем воздухе я остыл, а вечером было немного холодно.
– Я надеюсь, – сказал я Стжебицкому, – что ты спросил о фамилии?
– Зовут Миллер, – отпарировал мой товарищ, – вот уж Миллеров, Шульцов, Шнайдров, Майеров, и Шмитов у нас столько, что так же, как бы и не назвал никакой фамилии.
Где служил? Какой имел мундир? Мы так особо не рассмотрели. Мне нужно было всё-таки знать, с кем буду биться, а так как Миллер имел на виске красную родинку, которую немного прикрывал волосами, я надеялся, по крайней мере, по ней что-нибудь узнать.
Мы со Стжебицким пошли в ратушу, надеясь кого-нибудь там увидеть и достать информацию… Почти на пороге, как на счастье, попался сердечный полковник Килинский.
Я остановил его, потому что он имел хорошую память и людей знал бесчисленное множество.
– У меня дуэль, дорогой полковник, – отозвался я, – самая плохая вещь, что человека этого не знаю. Носит какой-то мундир, а зовут Миллер. Не скажете мне что-нибудь о нём?
Молчащий Килинский крутил усы.
– Вот так так, – промурчал он спустя мгновение, – наверное, дуэль из-за девушки, потому что вы все такие! Родина погибает, а вы ерундой занимаетесь.
– Конечно!
– А в чём дело?
Стжебицкий вставил, что он, должно быть, напился и не по делу наплёл.
– Миллер! – сказал Килинский. – Я знаю сапожника Миллера, знаю портного Миллера, есть кузнец Миллер на Солце… чёрт его знает…
– Но военного, военного, – вставил я, – с красной родинкой на виске.
– Эх! Эх! Маленький человечек, незаметный! Прядью волос заслоняет пятно… Ну! Ну! Это тот Миллер…
– Не иной, – сказал я.
– Этого давно следовало повесить, – отозвался Килинский, – я принимаю его за русского шпиона, подозрительная личность.
