Я не знал, как отвести её от этих грустных мыслей, сам также не будучи более весёлым; я вышел, как безумный. Михал ещё на пороге со мной попрощался, напоминая, чтобы я иногда навещал Юту.
Я был вынужден ходить по холоду и развлекаться на опустевших улицах, пока, пришедши в себя, не вернулся домой. Образ больной стоял перед моими глазами.
На завтра после бессонной ночи я поплёлся на улицу, не в состоянии усидеть в комнате; движение было мне необходимо и было моим лекарством. Я неизмерно удивился, найдя улицы, особенно около замка, полными толпящегося люда; я не мог понять, что произошло. Московские часовые смотрели, стоя под оружием, на эти молчаливые массы народа, которые опоясывали замок по кругу.
Это были последние дни декабря, праздники пришли незаметные, тихие, только в костёлах молились… Я спросил стоящих около меня мещанина, что это значит.
– Короля вывозят, – шепнул он мне, – а как его не станет, сделают с городом, что захотят; войска уже нет, мы безоружны, последние карабины и сабли по домам разобрали.
В замковом дворе были действительно видны приготовленные кареты, но незаряженные. На лестнице и в воротах царило оживление. К ним тиснулся народ. Никогда в нём не было великой любви к королю, но с ним корона, Речь Посполитая, сама идея Польши должны были быть забраны.
Все инстинктивно чувствовали, что потеряли последнего царствующего, который ещё имел какое-то право называться королём Польши, что после него наступала чужая неволя, то страшное
Стоящие ближе к замку плакали. Слышны были стоны, призывы и выкрики:
– Не пустим! Пусть по нашим трупам едет!
Иногда из замковых окон показывались головы придворных и семьи короля. Через давку в замок пробрался какой-то русский генерал. Маршалок двора Кицкий вышел на лестницу и начал уговаривать людей разойтись, так как король сегодня не поедет. Это ничуть не помогло… толпы упорно стояли до ночи… к вечеру немного уменьшились, потому что патрули стали разгонять, но горсть была на страже при воротах у королевских карет и бричек.
Назавтра и несколько следующих дней повторились те же сцены. Очень может быть, что особы из королевского окружения таким образом пытались задержать приказанный отъезд и спасти Понятовского, но и город наполнял страх резни, о которой постоянно ходили вести.
Новый год не изменил положения, не чувствовалось, что он пришёл – так как не принёс с собой никакой надежды.
Спустя несколько дней потом только барабанщик со слугой обходил улицы и на каждом углу читал объявление Суворова именем императрицы горожанам, что, хотя король выедет из столицы, он ручается за сохранность жизней и имущества обывателей Варшавы. Войско пыталось разогнать из-под замка толпы, но силу использовать не хотело.
Шестого вечером медик, который иногда приходил ко мне, объявил мне, что на следующий день король всё-таки должен выехать, что начинали готовиться и пришёл приказ императрицы, чтобы его хоть силой похитить.
На следующий день я был на ногах с раннего утра и, кто мог, также хотел быть свидетелем последнего насилия. Несмотря на морозный день, тысячи заполняли улицы. Всё это прибитое, мёртвое, молчащее, понурое… Вдалеке видны были приготовленные кареты и фургоны, русские крутились, не допуская людей ближе, которые молча напирали.
Долго мы стояли так в ожидании, наконец в замке что-то задвигалось, на лестницу вышла толпа женщин и мужчин, которые прощались с королём. Показался Станислав Август, одетый в соболевую шубу, покрытую зелёным бархатом, в меховой шапке, у глаз держал платок. Кицкий поддерживал его и помогал сесть в карету, в которую вскочил сам за королём. К другим каретам направилась щуплая группа людей, которых ему позволили забрать с собой. Никому из семьи ехать было не разрешено. Остающиеся двор и служба, для которых король был даже слишком добрым и потакающим, заходила громким плачем. На лестнице сестры короля, семья… много женщин падало от плача и отчаяния.
В минуту, когда карета начинала движение, народ стонал, послышался странный ропот, король высунулся из окна, словно что-то хотел сказать народу… но русский, добавленный для конвоя, начал торопить и кричать: «Пошёл!» Возницы тронулись с места и король упал в глубь кареты.
На улицах была такая давка, что весь этот ряд карет, как похоронная процессия, должен был продвигаться шаг за шагом. С обеих сторон при каретах ехали русские офицеры, поэтому подойти к ней никому было нельзя. С дивным любопытством глядели на карету, в которой последний король ехал на изгнание и смерть. Бледное некогда красивое его лицо, как бы покрытое восковой желтизной, неподвижное, покоилось на подушках… глаза смотрели и не видели ничего… ехал мёртвый… чувствовал, что не вернётся, что не увидит никогда этого театра своих мученичеств и развлечений, полного воспоминаний ужаса и грусти, его насыщений и заблуждений.
