Одним из примеров глубоких политических и социальных перемен является история женщины по имени Мелания, римской матроны, родившейся около 383 г., которая избрала для себя богоугодную христианскую жизнь[119]. Около 410 г. Мелания продала почти все свое имущество и пожертвовала деньги монастырю. Исключение составляло ее имущество в Британии. Возможно, потому, что остров был уже вне досягаемости римской власти[120].
Антиримское движение входило во власть. В V в. Сальвиан называл варваров маяком, освещавшим коррупцию и бесчеловечность в римском обществе: «Почти все варвары, по крайней мере те, что одного племени и повинуются одному королю, любят друг друга. Почти все римляне преследуют друг друга»[121]. Конечно, они все еще оставались варварами и все еще дурно пахли. Даже Сальвиан не мог оставить незамеченным «зловоние варварских тел и одежды»[122].
Но многие галлы с этим бы смирились и даже смирились бы с жизнью в некатолическом обществе, лишь бы не продолжать жить как римляне.
Непринятие Рима было основой развития нового западного европейского мира, но он основывался, до некоторой степени, на воспоминаниях о том, что Рим так усердно пытался занять место мира кельтских «варваров». Сейчас историки считают неправильным, что были периоды, когда для них слово «римский» означало «нормальный», и что потеря империей галлов была выигрышем для галлов, потому что они смогли вернуться к своему нормальному состоянию[124].
В Британии избавление от Romanitos проявляется еще отчетливей. В VI в. в Британии был принят кодекс законов, который не был латинским (в отличие от готского и вандальского кодексов в Южной Галлии и Испании). Римские городские и налоговая системы рухнули, и в то время, как Галлия и Италия сохранили епископальную систему христианства, в Британии даже епископы исчезли, и христианство стало монастырским.
Мир друидов был уничтожен и больше никогда не возродился. Но власть Рима была настолько грубой, бесчеловечной и деспотической, что не нужно было вторжения извне, чтобы от нее избавиться. Она зачахла, потому что люди, которые были вынуждены ее терпеть, питали к ней отвращение. И потому, что большинство из них не видело в такой жизни никаких перспектив.
Одним из любимых развлечений германских варваров было некое подобие танца с саблями, более похожее на реальный бой. В танце использовались мечи и копья, и был шанс доплясаться до смерти в буквальном смысле этого слова. Возможно, зрители держали мечи на разной высоте либо размахивали ими, словно в бою, в то время как танцоры двигались между ними? Точно мы не знаем. Все, что у нас есть, это увлекательное описание, оставленное нам Тацитом: «Одно и то же представление всегда происходит на любом сборище. Обнаженные юноши атлетического сложения скачут в танце среди мечей и копий, угрожающих их жизни. Опыт придает им умения, а умение придает грации…»
