– Медар Лидан… уфф… позвольте завершить на этом ваш урок… уфф… гончарного дела. Меда Ирма, отправляйтесь… кх… в библиотеку и дожидайтесь меня. Вамейни нах’эле мардцэй[34].
Последние слова были нашим паролем – с них начинался каждый урок. Я поймала взгляд Лидана. Тот, по-прежнему распростертый на песке, вот-вот готов был рассмеяться. Однако изобразил лицом торжественность и утробно, передразнивая Шальмо, произнес:
– Вамейнде дерси лаэриль[35]. Ступайте с миром в библиотеку, меда Ирма.
Шальмо фыркнул. Я же оставила поле боя и направилась, куда велено, исполненная злорадного детского удовольствия: из-за меня подрались, пусть и в шутку. Шла не оборачиваясь, но слышала, как те двое поднялись с земли и еще долго отряхивали друг друга, перекидываясь невнятными фразами и похохатывая.
Прохладная пустота библиотеки после искристого полудня мастерской пропитывала неподвижным наслаждением. Я вдохнула привычный книжный сумрак: запах старого клея, ветхой бумаги, истертой кожи переплетов… Без всякого порядка вспыхивали и истлевали воспоминания о всесильной всезвучащей ноте, которой Лидан придал плоть. О преходящем, но таком незабвенном единении: как просто оно возникает – простое, бесцельное, без умысла раскрытое объятие, всего лишь
Шаги Шальмо за дверями прервали дремотное течение моих мыслей. Переодетый в чистое, умытый, с заново заплетенными в тугие косы волосами, он, похоже, основательно готовился к нашему уроку.
– Итак, меда Ирма, докажите же мне, что ум ваш не менее прыток, чем ваши руки. Увы, постижение языка не предполагает
Вне защитной сени мастерской и без Лидана за плечом, я вновь была безоружна и уныло отметила, что знакомый перечный жар зацепил мне горло.
– Да, медар. Я готова.
Шальмо, однако, впал в неожиданную задумчивость и потому был мягок – съязвил всего раз-другой. Я же от такого помилования наслаждалась. Мы выучили несколько дюжин новых слов, Шальмо особенно налегал на прилагательные.
– Вамейнский невообразимо богат, драгоценная меда. Обратите внимание, сколько синонимов есть к слову «прекрасный» – кэ’ах, дзурф, эг’арон, ннэахх, йяф ги… Какое вам больше нравится по звучанию?
– Ннеях, медар.
– Не ннеях, а ннэахх, Ирма.
– Я так и сказала, разве нет?
– Нет, великолепная меда. Еще раз.
– Нннэахх.
– Уже лучше…
Шальмо в тот вечер проявлял изумительное терпение. Я то и дело поднимала на него взгляд и исподтишка рассматривала его лицо. Он упорно вперялся в разложенные книгу и мне в тетрадь, водя пальцем по крупно, как для малолетки, начертанным словам. Я послушно повторяла за ним столько раз, сколько он требовал, и сама удивлялась, с чего вдруг так покладиста. Мне стало совестно и неловко за былую свою спесь и капризы: за показным усердием всегда скрывались едкая, как лесной дым, обида и вечное желание досадить вамейну. Впервые за все время в замке я хоть наполовину убрала в ножны стилет собственной язвительности и просто и искренне следовала за ним, восхищаясь его любви к языку и особому таланту чувствовать его музыку и поэзию.
– Обратите внимание на одну существенную вещь, меда Ирма. В вамейнском «безыскусный» и «прекрасный» имеют один и тот же корень – ахх.
Я немедленно и с удовольствием записала это и отметила про себя эту красивую особенность.
– Почему вы не говорите вслух, что вам это понравилось? – Шальмо вдруг поднял на меня глаза.
– Не знаю… Мне казалось, вы не приветствуете лишнюю болтовню, медар.
– Вот это отдельное было бы совсем не лишним.
– В таком случае позвольте заметить, что вамейнский не перестает удивлять и восхищать меня, медар Шальмо.
Сказала – и сразу вдруг потеплел воздух вокруг. Я встретилась взглядом с учителем – и, вероятно, впервые мне стало уютно с ним рядом. А еще я заметила, как в его глазах промелькнула какая-то хрупкая тень, которую я не успела поименовать. Потому что за нашими спинами раздался голос, по которому я успела безмерно стосковаться:
– Добрый вечер. Вы, я вижу, увлеченно занимаетесь, а меж тем я бы желал видеть вас на ужине вовремя.
Герцог вернулся!
Ужин был великолепен. Похоже, не мне одной показалось, что Герцог отсутствовал целую вечность. Он предложил было общаться в тишине, но какое там! Мы смеялись, как дети, глаза у всех горели, мы наперебой рассказывали ему всякую несущественную ерунду. Все гомонили, как перелетные птицы, но, когда шум достиг апогея, Герцог предложил нам утихомириться и разговаривать, как полагается, то есть молча.
Ужин затянулся далеко за полночь, никто не собирался расходиться, и уже подали чай по третьему разу, когда Герцог наконец поднялся и предложил нам отправляться спать. Сумеречные тени у него под глазами выдавали некоторую усталость, и все мы беспрекословно повиновались. Герцог по очереди обнял каждого – поделился радостью своей радости.
