Вас пригласили полностью

Мне становится все равно – и нет блаженнее этого безразличия. Мое «я» висит где-то в самых толстых клубах пара, под потолком, и глядит детскими праздничными глазами, видит: вот они заходят молча, один за другим, и заполняют собой эту сумеречную пазуху. Мои люди. Вот они рассаживаются на корточках, как индийские подростки, вдоль стен. Вот Энгус устраивает меня на краю великанской ванны. Вот Шен садится рядом и поддерживает меня за спину, чтобы я не кувырнулась до времени в горячую, белесую от налитого в нее лавандового масла воду, и распускает мне волосы. Вот Энгус с неожиданной для его рук ловкостью проникает мне под свитер и, не прикасаясь ко мне, слущивает его с меня, вместе с пахучей уже майкой, а потом опускает меня на ванный коврик, расстегивает на мне джинсы, – и я с околосветовой скоростью ре– и прогрессирую до двух– и девяностолетней себя, когда твоя материя управляется только чужими руками, когда тело еще и уже не просыпается в ответ, а только умеет благодарить и сдаваться бездумно, без ожиданий. И я вижу, как они, мои люди, видят меня в моей, пусть временной и совершенно желанной немощи, и можно не прикидываться, быть и не казаться, позволять, впускать, ничего не бояться. Они видят: вот Энгус легко, как писчую страницу с потекшими чернилами, поднимает меня с пола и медленно-медленно отдает меня во власть четвертого элемента, погружает в воду, как новорожденную, и там, у потолочных огней в кисее пара, я с восторгом такой себя и начинаю осознавать – вновь рожденной.

А потом, в трех махровых полотенцах и под пледом, в кресле в гостиной, со стаканом грога в руке – я сижу и ничего не понимаю. Свечи и гирлянды завьюживают все сильнее и сильнее. Или это грог? Или со мной такое от ужаса, что не поймать мгновения, не удержать. Надо встать, подвигаться, покружиться в этом буране. И ничто не изменилось вокруг. Никто ничего не заметил. И в обыденности – спасение, ответ и полная свобода от застенчивости. Энгус с Тэси уже ушли на кухню – доводить до ума новогодний ужин, должно быть. Альмош ходит на двор и обратно, таскает дрова для камина – впрок, чтобы вечером, наверное, уже никуда не бегать. Беан сидит рядом, держит меня за стопы, и мне все горячее и горячее, и сон отступает, и снуют по телу разноцветные искры – точь-в-точь как описывала Ирма: Беан проводит со мной профилактику простудных заболеваний, тем самым манером, который когда-то изумил Ирму. И вот уже я начинаю, кажется, светиться и отражать янтарные огнепады, заменяющие шторы на окнах, как новенькая елочная игрушка, и готова помогать и быть для них всех тем же, чем они – для меня, возможно. Ну или хотя бы попытаться.

Шенай подтаскивает мой рюкзак. Извлекаю все самое сухое, облачаюсь.

– Ну вот и отлично. Дуй на кухню, ты там пригодишься лучше всего.

А на огромной кухне – дым коромыслом. Почему-то лепят простецкие сэндвичи, никак не пир горой. Все равно.

– Отличный дом вы сняли. Как вас вообще сюда занесло?

Энгус переглядывается с Тэси. Смеются.

– Мы все приехали в гости к Ирме. Но у нее, как нам стало заранее известно, тесновато для такой сходки. Пришлось снять что попросторней.

– Она же вроде не склонна была принимать гостей. – Я было осеклась, но что толку? Они же все знают – причем, думаю, давно.

– Мы ее не спрашивали, признаться, – отвечает Энгус, Тэси кивает. – Мы соскучились, а она недавно, хоть и слабо, но позвала нас. А тут два раза просить не надо, нам только дай.

Седые, соль с перцем, пряди Энгус залихватски подвязал корсарским платком, как и положено шефу. Тэси – вне возраста и почти вне пола. О ней мне известно только, что она долго работала в каком-то Иерусалимском оркестре, играла на альте. Альмош, когда я впрямую спросила, с рождения ли Тэси бессловесна, долго мялся, потом сказал, что нет, но развивать эту тему отказался. Я больше не лезла. И в этот раз не собиралась. Потому что Тэси улыбалась, глаза ее блестели и отражали огни дома, как и у всех остальных, и пусть так и будет.

В кухню меж тем постепенно набились все, и мы болтали, игрались, прихлебывали горячительное. Часы в гостиной пробили шесть, и тут же, дуэтом с ними, запел интерком. Классическая немая сцена, взрыв воплей: «ГЕРЦОГ!» Толкаясь, как школьники на перемене, все ринулись к дверям. Я не осмелилась, хотя дорого дала бы за это право, и выбралась на крыльцо последней, когда остальные уже высыпали на лужайку перед домом.

В опустившейся на бухту Этрета темноте, в рыжем свете зажегшихся над поместьем фонарей, той же интуитивной тропой, что и я несколько часов назад, напрямую по траве, шел фион тьернан герцог Коннер Эган.