– Кстати, Савелий, – Яков присел на бревно, кивая Яну на место рядом с собой. – Твои постоянные обращения к богу кажутся мне-таки наглыми. Хорошо, если, как говорит комиссар, бога нет. А если он есть, зачем отвлекать его по пустяками? Как звать-то тебя, странник?
– Ян Поплавский.
– Так мы ж почти тезки: Ян – Яков. Если ты окажешься шпионом, мне будет жалко, что тебя расстреляют. Может, я и погорячился. Однако через меня у тебя могут быть неприятности. Не переживай: если Яша ошибся, Яша и извинится. Лучше нажимай пока на ложку, каша мировая. Ты сам с откуда будешь?
– С хутора.
– От, я сразу и почувствовал, что ты – сельский. Значит, ты за революцию?
– Не знаю.
– Как так – "не знаю"? – от возмущения Яков даже вскочил с бревна. – Да знаешь ли ты, что в наше время каждый честный человек – а ты, я надеюсь, честный человек? – борется за мировую революцию! Мы отберем землю и всё богатство у буржуев и разделим между бедняками.
– Поровну?
– Поровну!
– Тогда объясни мне такое дело, – Ян тщательно облизал ложку, не без сожаления оглядел оставшуюся в котелке кашу, о которой Яков в пылу спора совсем забыл и не спеша, обстоятельно, хотя эти мысли были предметов его долгих размышлений, заговорил: – Как можно разделить поровну, например, шубу какой-нибудь графини? Или штаны князя? Пойдём дальше. Бедняки бывают разные, так? У одного пять гусей, у другого – ни одного. Значит, вначале нужно уравнять всех бедных?
Яков с интересом посмотрел на него.
– Мне такие мысли никогда в голову не приходили, хотя я чувствую в них сермяжную правду. Ты – или очень умный крестьянин, или выдаешь себя не за того, кто ты есть на самом деле. Всё-таки хорошо, что с тобой будет беседовать командир; комиссар, по причине твоей подозрительности, сразу бы тебя к стенке поставил.
– Яков, – позвал командир, – давай сюда своего подозрительного!
– Ну вот, – печально сказал тот, как будто не он только что подозревал в Яне шпиона, – твои неприятности начались. Советую говорить только правду и ничего, кроме правды!
Они подошли к командиру, который в одиночестве теперь поджидал их.
– Могу я узнать ваше имя, юноша? – спросил он.
Ян смотрел на командира во все глаза: если ему действительно семнадцать, то Ян старше его на целый год, а как он обращается? Юноша! Будто их разделяют многие годы. Голос командира… Было в нём что-то такое, что заставило Яна подтянуться и по-военному кратко представиться.
– И документ у вас имеется?
Ян протянул свою метрику.
– Очень приятно, Ян Георгиевич. А перед вами командир Красной Армии Андрей Гойда. Теперь расскажите мне, что вы делали в этом лесу, откуда и куда идёте?
Его откровенное и дружеское участие подбодрило Яка.
– Мне ничего не нужно было в лесу. Просто я шёл в город, а дорога как раз по краю леса.
– У вас в городе родственники?
– Никого у меня нет. Я хотел найти работу.
– Считайте, что вам повезло: у нас как раз есть работа для молодого, горячего человека – уничтожать с земли всякую нечисть. Как говорили наши предки, не щадя живота своего. А нечисти на свете развелось видимо-невидимо. Белая, зеленая, жовто-блакитная – всех цветов радуги… Стрелять умеете?
– Нет.
– У вас достаточно правильная речь. Вы – грамотный?
– Могу писать и читать.
– Отлично! Грамотных, к сожалению, у нас не очень много. Хотите служить на благо трудового народа в Красной Армии?
– Хочу.
– Ян Георгиевич, ну почему так нерешительно? Революция призывает вас под свои знамена, гордитесь! Мы делаем историю. Уверяю вас, потомки будут нам завидовать.
Ян растерянно кивал, сожалея, что не может разделить этот бурный порыв: командир ему нравился.
Но какие знамена, чего хотят красные? Только ли того, о чём говорил Яша? Но Гойда уже перешёл на деловой тон.
– До того, как вы начнете учиться воевать, вы должны, я чувствую, освоить политграмоту. Сейчас я познакомлю вас с комиссаром Голубом. Очень умный и преданный делу человек.
Гойда произнес эту характеристику сухо и бесстрастно, словно говорил о чужом или чем-то неприятном ему человеке. Впрочем, Ян не очень обратил на это внимания, так, отметил мимоходом; всё ему здесь было внове, неожиданно и странно, он ещё не определил, чего ему хочется, и решил для себя: пока просто смотреть и слушать.
Комиссар Голуб в его тридцать с небольшим лет показался Яну пожилым человеком: то ли ему добавляли солидности бородка и усы, то ли нездоровая желтизна лица. Он был немного похож на священника, который учил Яна, манерой убеждать и при этом внимательно разглядывать собеседника.
