– Вступив в должность, я в первую очередь вызвал вас к себе, дражайший дон Мануэль…
– Благодарю вас за доверие.
Когда беднягу д'Алоса разбудили во время послеобеденного сна, чтобы вызвать его в Верховный суд, он было решил, что председателем назначают его.
– …чтобы сообщить вам, что утверждаю вас в должности прокурора Уголовной палаты.
Несмотря на то что мир вокруг него рушился, новости это были хорошие. Ведь дон Мануэль уже вообразил, что его сейчас пошлют ко всем чертям, такие замечательные у них сложились взаимоотношения. Самый глубоко укоренившийся инстинкт дикого зверя – это борьба за выживание, и дон Мануэль пробормотал: «Благодарю вас… ваша честь».
«„Вот именно“. „Превосходно, ваша честь“. Этот болван уже со мной не шутки шутит», – подумал дон Рафель и обнажил острые зубы в гримасе, очень отдаленно напоминающей улыбку. Теперь дон Рафель припоминал, что их беседа шестилетней давности затянулась надолго, за разговорами о всякой бесполезной чепухе; между строк дон Рафель дал понять, что, по его мнению, да и по мнению общепринятому, на важные посты людей назначают для почета, а не для того, чтобы нагрузить их работой. Они распрощались, отвесив друг другу чрезвычайно вежливый поклон, и как только дон Рафель остался в одиночестве, он снова раскрыл папку своего предшественника, куда она подевалась, эта… Ах, вот она: гравюра. Выходит, его честь дон Сальвадор Памьес, по форс-мажорным обстоятельствам покинувший пост председателя Королевского верховного суда, развлекался… Выходит, покойный председатель суда дон Сальвадор,
– Куда без разрешения?! – взревел его честь, яростно вскакивая и ухитряясь между тем прикрыть гравюру той же самой папкой.
– Простите, ваша честь… – произнес пристав, едва не провалившись сквозь землю.
С того самого дня в кабинет его чести без стука никто не входил, а в ящиках этого кабинета обнаружились еще две гравюры. Прелестные. Божественные. Как живые. Ох, до чего же хороши! Он унес их домой и запер на замок в своем письменном столе, подальше от когтей доньи Марианны. Надежно их спрятал.
Дон Рафель снова бросил взгляд на дверь. Прокурор опаздывал. Ну что ж; торопиться ему было некуда. Он зевнул, стоя посреди кабинета. Ему было хорошо, хорошо до блаженства. Он подошел к столу и открыл второй ящик, где хранил табак. Ему захотелось закурить сигару из футляра, привезенного с Кубы.
Глядя на дымок, лениво поднимавшийся от сигары, дон Рафель вообразил, что это не дым, а сидеральная туманность, и почувствовал себя еще лучше. Ему вспомнилось, что приближались дни, когда ему передохнуть будет некогда от суеты официальных заседаний и празднеств, посвященных окончанию календарного года, не говоря уже о самом новогоднем празднике, устраиваемом в честь наступления нового века и обещавшем удаться на славу, если только его не испортит дождь, который снова начал лить как из ведра. На несколько мгновений дон Рафель почувствовал себя в плену монотонного шума ливня. Он отодвинулся от окна с сигарой в руке; ему подумалось… но в такой дождь следовало запастись терпением. Пока он прикидывал, да или нет, в дверь трижды постучали. Господин прокурор дон Мануэль д'Алос, по кличке Дурачина, принес ему весть: оба приговоренных, как убийца соловьев, так и убийца проституток, были казнены в соответствии с требованиями закона.
– А с телом другого казненного, голландца, что будем делать, ваша честь? Каковы будут ваши распоряжения на этот счет?
– Черт с ним, с голландцем.
В переводе на язык судебной практики это распоряжение дона Рафеля было истолковано следующим образом: труп злополучного охотника за портовыми проститутками следовало откопать и, по обычаю, выставить тело на всеобщее обозрение в течение двадцати восьми дней возле поклонного креста Креу-Коберта, чтобы оно служило примером для всех жителей Барселоны: пусть им даже и не снится устраивать мясорубку из портовых проституток.
