В тот же час того же дня, в четверг девятнадцатого декабря тысяча семьсот девяносто девятого года от Рождества Христова, когда весьма значительная часть благородного сословия и сливок городского общества наставляла друг другу рога на пиршестве, устроенном полковником Кобосом в салонных залах дворца губернатора, в тюрьме на пласа дель Блат Андреу отказался от еды в глиняном горшочке, даже не приподняв крышку.
– Тебе бы поесть, – настаивал тюремщик, примостившись на табурете в коридоре, у камеры, возле зарешеченной двери.
Андреу посмотрел ему в глаза и ничего не ответил. Юноша обхватил руками голову и попытался разрыдаться, но за эти дни он пролил столько слез, что плакать у него уже не получалось.
– Оставь меня в покое, – сказал он наконец.
– Лучше тебе не оставаться одному, нужно, чтобы с тобой хоть кто-то говорил… Если не хочешь сойти с ума.
– Я уже и так сошел с ума. Я не хочу умирать.
Тюремщик в недоумении почесал в затылке. Он поверить не мог, что после стольких лет на этой должности его душа так и не зачерствела. Ему было все так же тяжело думать о смерти. О чужой смерти, потому что сам он был стар и перспектива собственной кончины выражалась для него простым словом «отмучился».
– Ты на мне подзаработал, – внезапно произнес Андреу.
Тюремщик от удивления схватился за прут решетки:
– Я?
– Все эти визитерши… Дамы из благородных семей… – И, переходя на крик, добавил: – Так или нет?
Старик пристыженно отвел взгляд. Андреу продолжал его упрекать:
– Эти сеньоры, которые ходят ко мне, когда их никто не звал, дают тебе денег, я не сомневаюсь.
– Послушай… Ты пойми меня… Жизнь-то не сахар, а мне… потом-то… мне ведь и дальше жить надо. Ты понимаешь?
– Не понимаю. Почему ко мне нельзя моим близким? Той девушке, что приходила днем…
– Она уже тебя навестила, – перебил его тюремщик. – И если кто узнает об этом, мне голову оторвут. Ты что, не видишь, что к тебе никого не пускают?
– Но почему?
– А я почем знаю. Дескать, судьи так решили. Мне приказали, этого упрятать вниз в подвал, я и веду его вниз, в подвал.
– Свинство, – сказал Андреу.
И замолчал. Старик не стал нарушать его молчание и снова задумался о том, что через считаные часы это полное жизни тело станет неподвижной пищей для червей. А сколько людей на земле хотят исчезнуть навсегда и не могут, ведь вовсе не просто умереть оттого, что тебе так захотелось.
– Давай, жена их специально для тебя готовила. Это рыжики.
Андреу поднял голову. Он печально улыбнулся и приоткрыл крышку.
– Это рыжики с Монжуика, – настаивал тюремщик. – Нынешний год грибной, не зря выдался дождливым.
Андреу взял рыжик и положил в рот. Жевал он медленно, у него долго не получалось проглотить гриб…
– Прости, я не могу ничего сейчас есть… Меня мутит от страха. Мне очень страшно… – Андреу задрожал и не дал себе сделать ни малейшего усилия, чтобы скрыть эту дрожь. – Очень страшно…
Наступило бесконечное молчание, как будто оба поняли, что у них впереди целая вечность, чтобы завершить этот разговор за горшочком с рыжиками.
– Сегодня на рассвете меня убьют.
– Не думай об этом.
– Меня убьют за то, чего я не делал. А я не хочу умирать, я молодой.
– Говорят, что больно не будет. Что так быстро…
– А ты почем знаешь! Этого не знает никто.
– Я уверен, что ты даже и не заметишь.
– Заткнись.
Тюремщик покосился на рыжики. «Пропадут ведь», – подумал он. И отломил кусочек. «Вкуснятина».
– Давай кушай, развеешься.
– Я ни кусочка проглотить не могу, честное слово. Воды. Дай мне воды.
Вода была теплая и дурно пахла, но он выпил ее всю залпом. Потом снова прислонился к стене и продолжал стонать, как стонал весь вечер, – «несправедливо это, Господи, никому я не нужен, хоть криком кричи», – и у тюремщика, сколько ни повидал он на своем веку, похолодело в животе.
В последнюю ночь своей жизни Андреу не спал. Он попытался заснуть; попытался не всхлипывать, подумать о маме, о том, когда он был маленьким и беззаботно бегал под дождем по улицам у церкви Санта-Анна, гонял воробьев и ловил головастиков в луже возле Порталь де ль'Анжель[179], или о тех временах, когда он научился квакать, как лягушка, хрюкать, как свинья, и ворковать, как голуби, в поместье Масдеу, когда всему этому можно было научиться, не выезжая на пределы крепостных стен Барселоны. Узник вспомнил и о том времени, когда выучился грамоте и пристрастился к чтению, а его отец, мечтавший, чтобы он стал музыкантом, мало-помалу притерпелся к тому, что он с каждым разом все больше влюбляется в рифмы и метафоры. И о первом разочаровании, которое побудило его переехать жить подальше от родителей. И о кончине матери, и о том, как отец, для удобства всех домашних, решил, что будет лучше, если Тереза, вместо того чтобы работать в магазине, будет помогать по дому: так девушка стала заниматься всем помаленьку, стирала и готовила, а потом влюбилась в сына маэстро Перрамона и подарила ему медальон, который стал его погибелью.
– Настал час духовного утешения, сын мой…
