Ваше благородие полностью

Ощущения как-то разбежались с реальностью, и он все не мог вспомнить, откуда онслетел, что так побился и ободрался, и если он находится в госпитальной палатке, то где, черт возьми, Шэм — надо сказать ребятам, чтобы они нашли его…

Трясло и болтало, ревело и стрекотало над головой. Он не в аду и не в палатке, а в вертолете…

Вибрация пола отзывается болью…

Blackout.

Взгляд вправо: ряд подошв, немудреный орнамент рифления… Какие-то очень неприятные воспоминания связаны с этими рифлеными подошвами.

Redout.

Вгляд влево. Заострившееся бледное лицо. Кровь на губах.

Имя. Он должен помнить имя…

Глеб.

Он вспомнил. Не только имя — все, что происходило в последние сутки и часы.

Blackout.

Длинный коридор, полный людьми в форме. Его несут на руках, сцепив кисти в «замки» шесть человек… Гул многолюдья стихает, отрезанный дверью. Казенный строгий кабинет, светло-серая мебель, корешки папок-фолдеров, маркированные орлом.

Главштаб.

Его тянут, переворачивают, снимают одежду. Ткань, присохшую к ране, отдирают резким движением.

Blackout.

— Тофариш капитан, он уше очнулся, — прозвучало над самым ухом.

Обладатель странного акцента выглядел так, словно его с головой макнули в пергидроль и оставили так на сутки.

— Хорошо, Энью, посадите его.

Офицер, среднего роста, капитан. Ненамного старше Верещагина или даже его ровесник, но светло-русые волосы уже успели изрядно поредеть надо лбом. Говорят, что так рано лысеют от большого ума.

Еще один офицер. Краповый берет, майорская звезда. Сорок пять или около того.

Тупое безразличие обреченного. Снова кресло. На этот раз — более высокое и удобное. Всем органам чувств будто сбили настройку — наверное, какой-то мощный наркосодержащий анальгетик. Нагота. Полная беззащитность. Наручники. Шансов нет.

Новый раунд…

Нет. К черту. Он сдастся, и как можно скорее.

— Давай знакомиться, — сказал капитан спецназа. — Капитан Резун, майор Варламов. В дальнейшем просто гражданин капитан и гражданин майор.

Верещагин посмотрел в лицо сначала одному, потом второму. Жесткие и спокойные лица. «Ты попался», — говорили эти лица, — «Ты принадлежишь нам каждым волоском, ты полностью в нашей воле, и ты расскажешь все, что знаешь. Мы даже не торопимся, не форсируем события — настолько мы уверены в том, что ты уже сломан». Шевельнулась полузадушенная злость.

— ГРУ или КГБ? — спросил он.

— А какая тебе разница?

Никакой.

— Встречный вопрос: спецвойска ОСВАГ или армейская разведка?

— Горная пехота.

— Не надо пудрить мне мозги, — гражданин капитан остановился у него за спиной, положил руки ему на плечи. Артем непроизвольно дернулся.

— Это правда, — сказал он. — Первая горноегерская бригада. Капитан Артемий Верещагин, номер 197845\XD.

— Извини… Не хотел, — спецназовец убрал руки. — Твой «смертник», — он достал из кармана идентификационный браслет Верещагина, снова просмотрел гравировку на пластине. — Группа крови — А, вероисповедание — римский католик. Как тебя угораздило?

Он не сразу понял.

— Что?

— Я спрашиваю, почему ты вдруг католик?

«Кажущиеся глупыми, не относящиеся к делу или малозначащие вопросы — один из видов психологического давления, который особенно хорошо работает с неподготовленными людьми…» — далее инструкция предписывала не отвечать даже на такие вопросы, ибо рано или поздно из тебя, сбитого с толку, автоматически выскочит ответ на важный вопрос…

Ерунда. Они все равно получат все свои ответы.

— Моя мать была католичкой.

— Ага, — сказал Резун. — Почему «была»? Она что, умерла?

— Да.

— Так ты, значит, сирота. — Спецназовский капитан уселся на стол, покачивая ногой. — Ну, расказывай, сиротинушка, как оно все было-то.

Давай, сказал себе Артем. Сразу все. Так будет лучше, чем цедить по слову.