Открыв дверь, я увидел её не на шутку перепуганное лицо.
Галя, моя соседка, молодая женщина лет тридцати, добрейший человек, вот только категорически отказывается бороться со своими комплексами, называя их странностями. Она говорит, что хоть чем-то должна отличаться от толпы. Как будто не знает, что толпа сплошь состоит из закомплексованных личностей.
Какого труда мне стоило буквально заставить её, чтобы она перестала называть меня по отчеству. Для неё разница в возрасте в десять лет – это уже «Иван Иваныч». Вот и сейчас, после стольких лет общения, она, прежде чем начать со мной говорить, испытывает секундное замешательство, никому кроме меня, впрочем, не заметное.
– Миша, ты меня пугаешь! Свет горит, я стучу, а ты не отзываешься! Бог знает, что можно подумать!
– Это у тебя вместо «здравствуйте», да? Добрый вечер, Галя! Что-то ты сегодня не такая какая-то…
– Извини… просто переволновалась и испугалась сильно!
Выглядит она, действительно, неважно. Глаза бегают, топчется, как будто приспичило. Надо ей срочно настроение поднять.
– А ты знаешь, – говорю я совершенно серьёзно, – что можно испугаться не просто очень сильно, а по-большому…
– Что за глупости ты говоришь?!. И не стыдно?.. Ты почему не открывал?
– Ну, могла бы подумать, например, что я в ванной. Я же и в самом деле там бываю…
– Вечно ты шутишь! Я ведь серьёзно говорю – испугалась. – И она, вытаращив глаза, и перейдя на шёпот, продолжила. – Тут вон – милиция, солдаты с оружием носятся, а он, видите ли, в ванной!
– Не бойся жизни, Галя, смерть уж близко.
– Ага. Вот попадёшь ты, Миша, в Ад, и будешь жить там вечно. Говорю же тебе, по посёлку солдаты с автоматами бегают! Милиция…
– В Ад? Надо же, куда ты меня определила!.. По блату, что ли? Я, кстати, думаю, что после смерти нас ждёт то же, что было до нашего рождения…
– Да думай ты, что хочешь! Я пришла предупредить, что солдаты…
– Какие солдаты? Что ты несёшь? Что за милиция? – спрашиваю я и, привстав на цыпочки, оглядываю окрестности. Ничего необычного не видно. Да и что можно увидеть в сумерках, в пасмурный вечер. Осень. Темнеет рано. С утра, вон, солнце светило прямо по-весеннему, а сейчас всё небо покрыто свинцом туч.
– Ты что, в самом деле, ничего не знаешь? – удивлённо спрашивает она и даже делает шаг назад, чтобы как следует рассмотреть человека, проспавшего, по её мнению, самое интересное в скучной жизни полусонного дачного посёлка.
– Да нет же, ёлки-палки!
– Уже целый час, если не больше, по всему посёлку солдатика беглого ловят. Говорят, он там, – она показала куда-то за спину, в сторону леса, – своих пострелял, да и рванул из части с автоматом. Где-то здесь его блокировали, ходят, по всем закоулкам ищут. Спрашивают, не видел ли кто чего…
Слушаю тараторящую, как пулемёт, соседку и думаю: «Вот, сразу видно, человек воспитан средствами массовой информации. «Блокировали»! Слово-то, какое!»
– А откуда такая уверенность, что он в посёлке? – спрашиваю я. – Они что, как стемнело, в лесу уже его не ловят? Темно им там, что ли? Или страшно?
– Опять ты за своё! Я бегу к нему предупредить, чтобы поосторожней был, а он издевается надо мной, как над дурочкой, или как над слабоумной какой-нибудь.
– Галя, а как ты дурочек от слабоумных отличаешь?
– Так. Хватит с меня! Я тебя предупредила, и совесть моя перед твоей женой чиста. Вот. Случится что с тобой, сам будешь виноват. Господи, да какое же надо иметь терпение, чтобы с тобой жить?! Приедет Марина, я ей расскажу, как ты надо мной издевался! Уж она тебе…
Делаю вид, что перестаю слушать и, выпучив глаза, с ужасом смотрю через её плечо. Она на полуслове осекается и, медленно поворачиваясь, смотрит в ту же сторону. И тут я резко хватаю её за бок и громко лаю в ухо! У Галины подкашиваются колени и, охнув, она оседает. Подхватываю её и, развернув к себе, начинаю дуть в лицо, приговаривая:
– Барыня, вам бы на воздух. А то здесь вам дурно сделается.
– Гад ты, Мишка! – говорит она и, вырвавшись из моих рук, уходит, демонстрируя всем своим видом, что с такими, как я, вообще не разговаривают.
– Смотри, дошутишься! – кричит она издалека. За почти облетевшими кустами смородины её уже совсем не видно. Только луч фонарика скачет в темноте, – это она старается побыстрее покинуть вдруг ставшую опасной улицу. Из темноты, уже совсем издалека, доносится её голос.
– Дурак ты, боцман! И шутки у тебя дурацкие, – цитирует она пошлый анекдот, объясняя таким образом, что шутка до неё дошла.
Я знаю, Галя быстро отходит от моих глупых шуток. Да, в общем-то, она по-настоящему и не обижается на меня. Такой театр мы с ней не раз уже разыгрывали.
Но, чувствую, моя весёлость как-то быстро проходит. Что-то меня насторожило. Как будто кто-то пытался обратить моё внимание на какую-то важную для меня деталь, а я, всё ещё смеясь вслед соседке, прозевал попытку своего подсознания достучаться до меня. Или нет?!