— Тэчер! — вскрикнула Фейс. — Остановись! Остановись, слышишь? Я не уйду от тебя! Мы попробуем договориться… только ради бога, остановись!
Тэчер сразу же убрал ногу с акселератора, и машина постепенно замедлила ход. Он свернул на боковую дорогу и остановился. Схватив Фейс в объятия, он стал жадно целовать ее.
Но губы ее были холодны от страха, и она, не отвечая на поцелуи, оттолкнула его. Зубы ее стучали.
— О Тэчер! — воскликнула она. — Какой ужас! Как ты мог!
Он мгновенно пришел в себя.
— Я? — переспросил он. — А как могла ты? Погоди, я тебе еще когда-нибудь это припомню!
Сейчас, лежа в кровати, Фейс перебирала в памяти подробности этого случая, а сон все не приходил. Она почти завидовала Тэчеру — он где-то там оглушает себя виски и, наверное, забыл обо всех своих неприятностях… «Поесть! — воскликнула про себя Фейс. — Поесть, вот что сейчас необходимо! Стакан молока, крекер, потом две таблетки аспирина…»
Она зажгла лампочку у кровати, и взгляд ее упал на часы. Только одиннадцать! «Ровно через двенадцать часов, — подумала она, — я буду стоять перед…» Сердце ее забилось, сорочка прилипла к покрывшемуся испариной телу.
Ее блуждающий взгляд упал на фотографию Тэчера, стоявшую в кожаной рамке возле часов. Пятнадцатилетний Тэчер красовался в щегольской форме военного училища. Вскоре после того, как они поженились, Фейс попросила у него фотографию, которая нравится ему больше всех, и он выбрал эту. Он был очень хорош в форме, — такой подтянутый, с надменным выражением лица. У него был самоуверенный вид генерала, командующего тысячами роботов. Значит, таким, как на этом снимке, Тэчер нравился себе больше всего; ему было тогда пятнадцать лет, и он считал то время лучшей порой своей жизни.
Но в последние дни в Тэчере стало проглядывать что-то от этого юнца на фотографии. Фейс подумала с минуту и поняла: он смотрел на нее с такою же насмешливой и торжествующей улыбкой.
И когда она это поняла, ее словно что-то ударило, потом охватил страх, почти ужас. Она съежилась в постели и долго плакала над своей неудавшейся жизнью.
Утром ей уже не пришлось, как вчера, делать вид, будто она идет на службу. Тэчер, видимо напившийся накануне сильнее, чем всегда, еще спал беспокойным сном. И все-таки она поторопилась уйти в обычное время, боясь, как бы Тэчер, проснувшись, не обнаружил, что она дома. Она взяла такси и велела ехать прямо к Капитолийскому холму, радуясь, что не надо встречаться с мистером Каннингемом: этот человек стал ей неприятен.
Надеясь произвести выгодное впечатление на членов комиссии, Фейс постаралась одеться к лицу — жемчужно-серое чесучовое платье с ярким цветным поясом, красные сандалии, короткая нитка крупных красных бус на шее и сумочка из красной соломки… «Это очень элегантно, — подумала она, — и совсем не броско». Она была довольна своей внешностью, довольна тем, что выглядит, как любая из ста тысяч средних американок — только, конечно, она была совсем иной. Она — единственная и неповторимая личность: Фейс Роблес Вэнс.
Впереди было еще много свободного времени, и, она решила провести его, как обыкновенный турист, осматривающий достопримечательности Вашингтона. День выдался серый, пасмурный, поэтому мраморные здания, лишенные игры света и тени, казались огромными каменными глыбами, холодными и почему-то даже отталкивающими. Фейс стояла у длинной широкой лестницы перед колоннадой Верховного суда и разглядывала надпись на фронтоне: «Все равны перед законом». Дейн Чэндлер верит в это, подумала она; быть может, в лучшие времена он станет членом Верховного суда. Кто знает? Бывают и более странные случаи. Погруженная в свои мысли, она остановилась у одного из величественных фонтанов и закурила. Сигарета была выкурена почти до конца, когда Фейс заметила, что пальцы ее слегка дрожат — потому ли, что она думала о Чэндлере, или потому, что ее неизбежно ждет заседание комиссии, — она сама не знала.
Фейс медленно прошла мимо бронзового Нептуна и поднялась по многочисленным ступенькам библиотеки конгресса, решив еще раз взглянуть на Декларацию независимости. Как гордился отец, когда ей в школе задали учить Декларацию наизусть, и как любил слушать, когда. Фейс, жестикулируя, читала ее вслух! Он в конце концов стал пламенным американским патриотом… Пергамент покоился в массивном футляре из полированной бронзы, под желтым стеклом, а возле, вытянувшись, как по команде «смирно», стоял часовой с ружьем. Декларация, думала Фейс, и речь Линкольна в Геттисберге — величайшее, что создано на английском языке.
«Мы считаем эти истины непреложными: что все люди от рождения равны; что они от рождения наделены Создателем неотъемлемыми правами; что в числе этих прав — жизнь, свобода и право на счастье…»
