Насчёт здоровья Михаил бы поспорил. Юрий тело своё укрепляет каждый день. Так мало того, он этим заразил и окружение своё всё, и литвин Пересветов теперь с ним отжимается от пола и на перекладине болтается, суча ногами, и он вот теперь в пятьдесят лет без малого сподобился. Да и на саблях его учат теперь биться, в смысле княжича, а не Михаила.
В дороге на привале задал ему Юрий Васильевич интересный вопрос.
— Скажи мне, брат Михаил, а что есть ли в Кракове типографии. Ну, были ли в те времена, что ты там учился?
— Были, княже. Одним из первых типографов в Польше считается Иоганн Халлер, который работал в Кракове как раз, когда я в университете учился. Более того, я чтобы на учёбу заработать, у него подрабатывал по вечерам. Вместе с ним, дай бог памяти… в 1509 года набирали, а потом напечатали латинский перевод Николая Коперника греческих стихотворений Теофилакта Симокатты, — вспомнил молодость монах.
— Жив ли он сейчас? — загорелся князь, прочитав ответ Михаила.
— То мне неведомо. Но дело было прибыльным. Многие хотели печатную книгу приобресть. Возможно, сын его Петер жив, он ровесник мне. Отцу помогал. Да и ещё одна типография в Кракове была… нет, не вспомню хозяина. Литвин? А нет — немец. Каспер. Да, Каспер Штраубе. Нет, может и не Штраубе. Но точно Каспер.
— А сможем ли мы на Москве или вот тут в Калуге устроить типографию. Сможешь людей научить? — совсем загорелись глазёнки у отрока.
— Я шрифт не лил. Набирал. Сушил листы. Не знаю княже… Попробовать можно. А можно в Краков послать кого пригласить сюда мастера.
— Вернёмся из Калуги, так и сделаем.
Событие двадцатое
Князь Иван Иванович Трубецкой расхаживал по небольшой горнице, что выходила маленькими мутными оконцами, затянутыми паюсным пузырём, на юг. Сегодня там, за оконцем, был яркий солнечный день. Не тёплый, с холодным пронизывающим ветром, что кажется выдует всё тепло в доме, сколько не топи. Лёд на грязи за окном, сковало всё стужей, и казалось, что вернулась зима, только снега, летящего с неба, не хватало.
Князь вернулся с заутрени и всё согреться не мог, несмотря на шубу на плечах, а может и из-за неё. Не давала тёплому воздуху помещения до озябшего княжеского тела добраться.
Иван Иванович потёр руками плечи и обернулся к стоящему у входа в горницу, спиной к закрытой двери человеку в заношенном кафтане из тёмно-синего сукна. Англицкого небось. Но давненько оно покинуло Туманный Альбион. Было вышаркано и даже подштопано не очень аккуратно в некоторых местах, в том числе и на груди. Там виднелся небольшой порез и чуть более тёмный синий цвет указывал, что порез сей саблей нанесен, и кровь в этом месте обильно кафтан оросила.
— Содеешь? — вопрос князя заставил фигуру в дверях чуть качнуться.
— Боязно, княже! — просипел явно простуженным голосом человек и кашлянул, подтверждая это. Надтреснутый такой кашель, как от застарелой простуды.
— Боязно⁈ — указующим перстом упёрся в синий кафтан подскочивший в два шага к двери Трубецкой, — Тебе меня опасаться надо. Ты это, Киря, должен понимать. А ещё должен понимать, что без меня сгинешь. Не станет меня, ну, сошлют куда на Белоозеро и что? Долго ты без меня протянешь? Меня-то сошлют, а тебя на дыбу, да на кол потом.
— Вестимо, а всё одно боязно. Князь… и брат Великого князя. Опять же два десятка дворян с ним, — потупился мужчина в тёмно-синем кафтане.
— У меня есть фряжского вина бочонок. Перепьются. А не хватит, так мёд есть стоялый. Не думай о них.
— А монах и литвин? — продолжал сгущать атмосферу синий.
— А ты? Ты и измождённый монах? Ты и книжник литвин? Ну, этот ладно. Литвин с воями в гриднице будет вино заморское хлебать в три горла.
— Будет? — пожевал губами человек у двери.
— Киря? Ты бы отказался от сладкого фряжского вина? Будет. Тебе остаётся оглушить монася, придушить подушкой юродивого княжёнка, который из-за глухоты ничего не услышит и поднять шум, чтобы народ собрался. Ну и обвинить в убиении князя Галицкого монася, который, насколько я знаю, чуть не три десятка лет в ссылке был с епископом Смоленским Варсонофием. Отомстил за дядю и за свои годы в казематах.
— А ежели…
— Всё! — рявкнул на Кирю князь Трубецкой, — Сегодня. Словно не с татем и душегубцем говорю, а с монасем.
— Я и…
— Точно, забываю игумен Кирилл, надо же как судьбами людскими бог играет… Твоей-то диавол. Всё, Киря, брось трястись. Сегодня надо всё сделать, второго бочонка фряжского вина у меня нет.
Иван Иванович Трубецкой махнул рукой, отсылая бывшего игумена Кирилла и сел на лавку, обхватив плечи руками. Думу думал.
Новости до Калуги с Москвы не быстро добираются, если специальных гонцов не посылать. С купцами в основном да с богомольцами. Рекою же ещё дальше. Это пока по Оке, да там ещё. Далече. Тем не менее, на этот раз весть о том, что к нему пожалует князь Углицкий Юрий Васильевич добралась раньше, чем тот Кремль покинул. Дворецкий Великого князя весточку с гонцом и прислал, что, мол, едет, и хочет наследство под себя в зад вертать. А его князя Трубецкого под зад коленом. Есть у тебя пара деревенек с них и кормись.
