Двое суток до ареста Алексеев скрывался у рабочего завода «Старый Лесснер» Ильина. Деньги совсем кончились. На завод «Анчар», где он работал после того, как был уволен с Путиловского, идти было нельзя — там его ждали жандармы. Дома у матери была засада. Приходилось рыскать по городу, прятаться у людей надежных, как Ильин, но малознакомых, стеснять их, питаться за их счет. Поэтому в первый день Алексеев сказался сытым и лишь слегка перехватил в ужин, а утром «заморил червячка» чаем да куском хлеба с маслом.
Приступы голода становились все острее. В животе урчало, резало, кололо, будто целый оркестр играл. Малейший звук из коридора или с улицы вызывал раздражение и ярость — так натянулись нервы.
Алексеев пил воду, но это не помогало, пытался отвлечься, думать о чем-нибудь другом, кроме еды. Он слышал, как разносили завтрак, но его камеру обошли. Надзиратель, проходя мимо, лишь заглянул в «форточку» на двери.
Нет, его не забыли, понял Алексеев, а просто проверяют на выдержку. Выкажи слабость — пищу, может, и дадут, но тут же применят другой способ издевательств. Надо держать характер.
С каждым часом все сильнее болела и кружилась голова. Когда прошло и обеденное время, Алексеев дотянулся до кнопки и вызвал надзирателя.
Вошел не тот солдат, что был вчера, а другой, невысокий, с широченными плечами. Лицо, обрамленное седой бородой, маленькие глазки под лохматыми бровями выражали недовольство. Вместо буквы «ж» он говорил «з».
— Чего надобно?
— Голова болит. Скажите, чтоб лекарств дали, — объяснил Алексеев.
— Лекарствов всяких не дерзим. Простой человек не долзен ими баловаться. Коли выздороветь, и так выздоровешь. А коли помирать — так и с богом.
— А почему еды не дают? — неожиданно вырвалось у Алексеева. Он тут же разозлился на себя. — Я не прошу, но все-таки — почему?
— Двое суток не велено давать.
Надзиратель взял зачем-то из угла мочальную швабру и вышел.
Голодать, значит, осталось недолго. Надо как-то занять свое время. Но как? Ни о чем, кроме еды, не думалось. Голод убивал всякую иную мысль. «Вот так и становятся идиотами, ворами, убийцами и рабами. За одно только право есть, есть для того, чтобы оставаться живыми…» — подумалось Алексееву.
Он снова позвонил. Открылась «форточка».
— Ну, что надобно?
— Мне нужны книги.
— Нет, этого никак нельзя.
— Почему?
— Потому как совершенно невозможно, запрещено.
— Почему запрещено? Почему здесь все запрещено? — закричал Алексеев. — Гады, звери!..
— Ты мне поори, поори! Я-ть-те… — Последовала длинная кучерявая брань.
— А вы мне не «тыкайте»! — кричал Алексеев, хотя сам понимал, что кричать не стоит, нельзя, что он сорвался… И все же кричал. — Вы обязаны мне говорить «вы»!..
— Ишь чё захотел! — гудел со злобой в «форточку» надзиратель. — А коль не полозено, так и не полозено. Сказут звать высочеством — буду звать. А сказут задушить, так и задушу.
Алексееву вспомнились кабаньи глазки, огромные, как лопаты, ладони рук надзирателя… Этот задушит.
Вечером, уже после того, как дежурный по этажу надзиратель в порядке предупреждения погасил ненадолго свет, что значило — до отхода ко сну осталось тридцать минут — в камере Алексеева открылась «форточка» и деланный дребезжащий голос пропел:
— Подайте милостыньку, Христа ради!..
— Поди ты к черту! — огрызнулся Алексеев, подумав, что это шутки надзирателя.
Но странный голос тянул:
— Христа ради… милостыньку… Христа ради…
Потом «форточка» захлопнулась. За дверью послышалась короткая возня, и все стихло.
В камеру заглянул надзиратель.
— Что происходит? — спросил Алексеев.
— Умалишенный это, — с готовностью ответил надзиратель. — С неделю уж как свихнулся.
— Разве можно больного держать в таких условиях, вместе со всеми?.. — возмутился Алексеев. — Его же в больницу надо!
— Надо, а как зе, да коек в больнице нету. Вот и пущаем но коридору погулять, поколобродить. Ничего, этот-то тихий… Покойной ночи…
В голосе надзирателя была издевка.
Все так же надсадно и хрипло, словно в пустой бочке, кто-то кашлял за стеной справа.
Сосед слева в очередной раз за эти два дня отстучал что-то ему, Алексееву, но тот не знал тюремной азбуки и не мог ответить.
Ночью Алексеев крепко спал. Вдруг прекратились боли в животе, притупилось чувство голода. Усталость физическая и нервная взяла свое.
Утром он смог сесть на кровати. Потом встал, не без опаски прошелся по камере. Умылся.
Принесли завтрак, и он, с трудом скрывая жадность, съел хлеб, выпил кружку чая.
Вскоре после этого у дверей послышались голоса. Первым в камеру вошел толстый офицер, скомандовал: «Встать!» За ним появился высокий дряхлый генерал в сопровождении двух младших офицеров. Генерал сонно посмотрел на фигуру Алексеева:
— Жалобы?
— В соседней камере больной, он кашляет!..
— Говорите только о себе.
— Тут держат сумасшедших!..
— Говорите только о себе. Жалобы?
— Меня два дня не кормили…
Генерал вопросительно посмотрел на офицера, должно быть, начальника тюрьмы.
— Мера пресечения, ваше превосходительство!.. — отрапортовал тот, выкатив огромный живот.
Генерал перевел взгляд на Алексеева.
— Меня били! — зло сказал тот.
— Больно?
— Больно!..
