— Мы не дети, чтобы играть людьми, как матрешками, — усмехнулся Блюхер. — Андреев вам крепко помог, Дмитрий Сергеевич, но командовать вы умеете, бесспорно, лучше его. Если мы сообща сумеем создать в наших отрядах революционную дисциплину, разъясним цель нашей борьбы, то никаким дутовцам нас не взять.
Шарапов, сидевший рядом с Цвиллингом, слегка задел его плечом и тихо спросил:
— Что, учиться будем политике?
— Даже старикам это на пользу.
План Блюхера заключался в том, чтобы, двигаясь на юг к Оренбургу, привлекать казаков на свою сторону.
— Как будут расставлены силы — последует мой приказ, а сейчас мне хочется поговорить о другом. Ни для кого не секрет, что в наших отрядах есть матросы и казаки, рабочие и крестьяне. В царской России мы жили по пословице — всяк сверчок знай свой шесток. Теперь так нельзя. За этим столом сидят революционеры, просидевшие в тюрьмах многие годы. Мы их уважаем. Это Елькин и Цвиллинг. Есть боевые и закаленные командиры — Шарапов, Павлов, Андреев. Все мы знаем, за что боремся с Дутовым, всех нас объединяет одна цель: добыть народу свободу, чтобы он мог спокойно жить, не бояться черного дня. Наши люди будут после войны крепко уважать друг друга, они не потерпят ни вора, ни душегуба. Все будут равны перед законом: казак и иногородний, матрос и шахтер. Через тяготы и великие трудности они кровью скрепят свою дружбу и придут к радости. Но надо об этом рассказать нашим бойцам. Как это сделать?
Шарапов, слушавший Блюхера с большим интересом, загорелся и поднял руку:
— Дозволь мне слово, Василий Константинович.
— Пожалуйста!
— За почтение к нам — низко кланяюсь от всех казаков. Но мне сдается, что не время теперь решать мирские споры. Возьмем Оренбург, повесим Дутова на суку, а тогда — давай!
— Именно теперь, уважаемый Семен Абрамыч, — подчеркнуто возразил Блюхер. — Это не мирской спор, а наша политическая работа. Люди должны идти в бой спаянными. Вот у матросов есть гармонист, казаки славно поют, повсюду наш народ умеет плясать, а кто фокусы показывать. Соберемся сегодня на плацу, споем, сыграем, а Цвиллинг или Елькин сделают небольшой доклад о внутренней и международной политике Советской республики.
«Цельный шурум-бурум», — подумал про себя Шарапов и ничего не ответил.
Днем отряды запрудили площадь. Подъехав на своем Рыжаке, Блюхер услышал, как молодой казак задорно затягивал, а остальные подхватывали:
Потом матрос-гармонист запел, аккомпанируя самому себе:
Смех, веселье, шутки. Вот три матроса отплясывают чечетку, на смену им пошли в пляс казаки. Появились городские девчата.
Шарапов с Цвиллингом наблюдали со стороны.
— Толковый мужик Блюхер, вот что придумал, — подмигнул Цвиллинг Шарапову, — и Елькин хороший доклад сделал. Вот это и есть политическая работа.
В сумерках к Кошкину пришел Балодис.
— Ты меня, братишка, знаешь? — спросил он заискивающим тоном.
— Вперво́й вижу, — схитрил Кошкин.
— Да ведь я хотел с тобой в разведку идти, а Блюхер отказал. Помнишь?
— Харя у тебя малоприметная, потому не запомнил.
— Чего лаешься? Я к тебе пришел как к человеку, а ты…
— Как девица! — перебил Кошкин. — Ну, будем считать, что у тебя личико, а не харя. Доволен?
— Будет надсмехаться, не то осерчаю.
— От ворот поворот, а то я тебе всыплю несколько пряжек. Подумаешь — «осерчаю».
— Идол ты! — огрызнулся Балодис. — Гидра!
— Чего, чего? — У Кошкина забегали зеленые глаза. — Кругом арш!
В комнату неожиданно вошел Блюхер. Балодис выпрямился, как натянутая струна, сомкнул ноги в каблуках, но от страха опустил глаза.
— Шляется всякий сброд да еще гидрой обзывает, — прошипел Кошкин.
Блюхер сел за стол, переложил с одного края на другой какие-то бумаги и, словно не замечая матроса, спросил у Кошкина:
— Чего сердишься?
— Ходят тут всякие.
— Разве матрос с «Андрея Первозванного» — это всякие? — переспросил Блюхер и сам ответил: — Бескозырка — почетный головной убор, но только некоторые братишки ее ни в грош не ставят и честь матросскую на босяцкую удаль меняют.
— Виноват! — гаркнул Балодис.
— В чем? — спросил Блюхер. — Садитесь и рассказывайте.
Балодис коротко рассказал о себе, закончив словами:
— Судите по всей строгости. Черт меня попутал.
— На черта сваливать нечего, — вмешался Кошкин. — Ты что думаешь теперь делать?
