По стежке, протоптанной к станичному правлению, Дмитрий Иванович прошел один. Открыл дверь, и в глаза бросилось хмельное лицо Митрича.
— Дозволь взойти?
— Давай! — ответил пьяным голосом Митрич и, скривившись, икнул. Присмотревшись, он узнал Каширина. — Вернулся? Прогнали красные? Тебе, брат, теперь здеся не жить.
— Это почему же?
— Казаки общественный приговор подписали, — выпалил Митрич. — Их воля.
— Это вы с Провом порешили?
— А хучь бы так.
— На вон, выкуси! — и Дмитрий Иванович повертел дулей перед сизым носом Митрича.
— Супротив станичного атамана идешь? — вспылил Митрич. — Я тебе голову сверну.
— Ты ишо, гад, ответишь за смерть Семушкина. Сдохнешь, бугай!
Митрич бросился на Каширина, но в эту минуту вошел Евсей, поджидавший за дверью.
— Что за шум? — спросил он, подойдя вплотную к Митричу, и осклабился. — Вас, папаша, обижают?
— Откедова ты? — спросил Митрич.
— От атамана Дутова. Он мне наказал харю твою разукрасить моим кулаком.
Митрич, чувствуя себя в западне, боязливо сел за стол и завертел шеей, словно за воротник насыпали колючей мякины. Хмель из головы сразу вышел, осовелыми глазами трусливо смотрел он то на Каширина, то на незнакомого казака.
— Душегуб, — качая головой, сказал Дмитрий Иванович, — сгноил ты Прохора Ивановича, мово верного друга. Не пройдет тебе дарма его смерть.
Митрича подмывало ответить, но в эту минуту дверь отворилась и в правление втолкнули со связанными на спине руками Прова Почивалова. Он молча свалился на лавку, опустив низко голову.
— Полюбуйтесь, батя! Доверенный Дутова, убийца Прохора Ивановича. Сегодня мы ему покажем, где раки зимуют, а завтра — его выродку, Сашке.
— Не губи меня, Каширин, — глухим голосом взмолился Почивалов. — Никто Прохора не убивал, своей смертью помер.
— А землю отцовскую отобрал? — вскипел Иван. — По какому праву?
Почивалов поднял на Ивана глаза, налитые гневом, и закусил губы.
К вечеру собрался сход. Иван Каширин взволнованно произнес речь.
— Станичники, — закончил он, — не дутовы и почиваловы будут править Россией, а народ. Погубил Пров Семушкина, всякого погубит, кто ему суперечить будет. Царское время сгинуло и никогда не вернется.
— Ишь какой, — возразил ему рыжеусый казак, — без царя-то и выходит антимония.
— Советская власть будет, а не антимония, — блестя глазами, ответил Иван.
— Коммуния, — снова подзадорил с места рыжеусый.
Каширин пропустил мимо ушей и продолжал:
— Я офицер, но всякий казак мне братеник, потому нас одна казачья земля вскормила.
— А иногородние? — не унимался рыжеусый.
— Разве они хуже нас? — спросил Иван.
— Доехали, станичники! С иногородними побратались, а нам, казакам, больше привилегий нет. Поравнялись, значитца.
— Да, поравнялись! — властно сказал Каширин. — Всех в России поравняем.
— Спасибочка! — ехидно откликнулся казак и поклонился в пояс.
— Не об том сейчас речь, а о Почивалове и Митриче. Собакам — собачья смерть. За кровь невинного казака Прохора Ивановича требуется ответ. Кто за то, чтобы покарать Почивалова и Митрича?
Каширины первыми подняли руки, а за ними не совсем уверенно и другие.
— Мы уезжаем, но вернемся. Сила у нас большая, Дутову скоро придет конец.
Отряд уехал, уводя с собой Почивалова и Митрича, которых Евсей вел на веревке. Далеко за околицей их расстреляли и засыпали снегом.
Сашка Почивалов тайком прошел к особняку Надежды Илларионовны, воровато озираясь по сторонам. Он опасался, что шпики могут заметить его и донести атаману. Не снести тогда есаулу головы. И снова, как в тот памятный вечер, когда он относил Дутову пакет от Сукина, Сашка подавлял в себе страх.
На звонок никто не откликнулся. Сашка уж со брался с горечью уйти, но неожиданно дверь отворилась и на пороге показалась Надежда Илларионовна.
— Заходите! — тихо произнесла она. — Где он?
Сашка понял, на кого она намекает, и так же тихо ответил:
— В гостях у Барановского.
Сашка прошел в спальню Надежды Илларионовны, опустился на пружинистую тахту. Радость, с которой он шел сюда, предвкушая встречу, исчезла, уступив место неуверенности. Движения его стали неловкими, в ушах стояла давящая глухота: то ответит невпопад, то переспросит несколько раз.
Надежда Илларионовна сразу почувствовала его настороженность. Приняв независимый вид, она с язвительной усмешкой произнесла:
— Вам бы погоны труса, а не есаула.
Слова ударили Сашку хлыстом по лицу. Тяжело дыша, он поспешно встал и прерывистым голосом сказал:
— Вы его плохо знаете. В вашей постели он кутенок, зато в штабе — волк. Дознается — заклюет меня и вас.
— Я не из трусливого десятка, — смело ответила Надежда Илларионовна и, обхватив руками Сашкину голову, приблизила к себе и прижалась к его губам.
