Балодис не принадлежал к сентиментальным людям. Ему свойственна была замкнутость, которую порой принимали за суровость, но все знали, что под тельняшкой этого матроса бьется смелое сердце. С фанатичной преданностью он думал всегда о Блюхере и Кошкине, но сказать об этом вслух не рискнул бы. Он не умел ни притворяться, ни льстить, все его поступки носили прямолинейный характер, и эта черта больше всего подкупала и Блюхера и Кошкина. Балодис не мог солгать и презирал того, кто пытался изворачиваться перед главкомом, боясь осуждения, а может быть, и наказания. Убедившись в том, что Кошкиным руководили честные намерения, когда тот протестовал против предложения главкома назначить Балодиса порученцем, он простил ему все обидные слова, сказанные по его адресу.
Выслушав напутствие Кошкина, Балодис скупо улыбнулся, надвинул казачью фуражку, как бескозырку, на правую бровь и с места в карьер помчал коня к Оренбургу. Без приключений он добрался до города, убедившись в том, что при желании дутовцы могли бы ворваться в Оренбург, но ими владела нерешительность.
— Зачем тебе Яковлев? — подозрительно спросил в Ревкоме тщедушный человек, одетый в железнодорожную робу.
— Если спрашиваю, стало быть, у меня к нему дело.
Железнодорожник подумал и ответил:
— Иди, казак, откуда пришел.
— А ты, сморчок, что тут делаешь? — спросил презрительно Балодис.
Железнодорожник вспылил:
— Иди отсюда, казачья кукла.
— Кто ты такой, чтобы меня гнать?
— Член Ревкома, — ответил кипятясь железнодорожник.
— Тогда мне оставаться в таком Ревкоме нет резону, — с обидной снисходительностью сказал Балодис. — Вернусь к Блюхеру и доложу: так, мол, и так, из Ревкома меня прогнали, а сами сидят и ждут, пока Дутов их передушит, как кот мышей.
Повернувшись к железнодорожнику спиной, он медленно направился к выходу и тотчас услышал позади себя голос:
— Погоди, казак, ведь как нескладно говоришь. Ты бы сказал, откуда пришел, зачем, а то сразу выражаешься.
Балодис вернулся ленивой походкой, говоря на ходу:
— Я бога и мать не вспоминал, а сказал то, что есть. Не вышел ты, брат, ростом, ну прямо как грибок-сморчок.
— Да ладно, — махнул примирительно рукой железнодорожник, — погорячились. Садись, рассказывай!
Балодис сел, снял с головы фуражку, с которой не мог свыкнуться, положил на стол. Оглядев пытливым взглядом железнодорожника, он подумал, что это не тот человек, который способен к работе в Ревкоме. «Стрелку на путях перевести или гаечку подвинтить — это он может, а в таком деле — простак».
— Ты бы мандат у меня спросил, — с издевкой посоветовал Балодис, — может, я кум Дутову или сват, а то шарахаешься из стороны в сторону; сперва погнал, а теперь подлизываешься.
Железнодорожник весь внутренне подобрался, и на лице у него выступили белые пятна.
— Сплоховал я, — искренне признался он, — поздно спрашивать.
— Теперь ты все понял, — с удовлетворением сказал Балодис. — Мандата у меня, голубчик, нет. И никакой я не казак. Сказал мне Блюхер переодеться и наказал: «Разведай, почему Яковлев не выступает против Дутова. Ведь мы с двух сторон можем из него блин сделать».
— Блюхер понимает, что говорит, но где ему знать, что Яковлев, сукин сын, утек к белякам.
Слова железнодорожника привели Балодиса в замешательство.
— Утек, — повторил железнодорожник, — а до того все бубнил: «Сил у нас мало, будем дожидаться, пока Блюхер нас не вызволит». Теперь у нас Страхов. Тоже сумнительная личность. Каждый сам по себе печалится, а помочь ничем не можем.
— Как это не можем? — Кулак Балодиса опустился на стол. — Ты коммунист?
— Так я ведь член Ревкома, — развел руками железнодорожник.
— Ну и что? Ты себя коммунистом считаешь, а на поверку получается, что хуже беспартийного.
— Это почему же?
— Потому что миришься, если кто на белое говорит черное, а на черное — белое.
— Толмачили мы Страхову, а он как вертихвостка.
— Как тебя звать?
— Букин.
— Сколько вас в Ревкоме человек?
— Восемь, со Страховым девять.
— Кто его поддерживает?
— Военком города, Лядов ему фамилия, из усть-уйских казаков.
Букин доверчиво отвечал Балодису на вопросы, решив, что посланец Блюхера поможет им отстранить Страхова и повернуть колесо событий. Незаметно для себя он размотал сложный и запутанный клубок взаимоотношений Яковлева, а теперь Страхова со всеми членами Ревкома и даже не утаил истории прихода «одной ехидной гражданочки», которая-де сумела охмурить Страхова.
— Он теперь у нее пропадает все дни и ночи, она его, как собачку, на цепочке водит, а на Ревком что Страхов, что Лядов смотрят, как на…
— Не выражайся, — заметил ему серьезно Балодис. — Ты, Букин, пройдись-ка лучше со мной по городу, покажи, где Лядов, где та гражданочка, у которой Страхов собачкой служит, но только без шуму. Понятно?
Букин кивнул головой.
Перед выходом на улицу Балодис положил свою тяжелую руку железнодорожнику на плечо и спросил:
— Ты почему мне веришь?
Букин бесхитростно ответил:
— Я так понимаю: если ты заодно со Страховым, тогда зачем выпытывал у меня, а если ты против Страхова, значит, подсобишь Ревкому. Расчет немудреный.
— Правильно рассудил.
