— Говорил и буду опять говорить скоро, но пока… Конечно, горька власть, из рук ворога полученная, тяжела плата за нее, велика дань, но… Слушай меня внимательно, сын. — Василий понял по тону, что наступил тот самый момент один на один. Он ждал его и боялся. Как видно, и отцу не просто было подойти к этому, даже выражение глаз у него все время менялось: то доверчивое, то подозрительное, а то вроде бы и заискивающее, словно бы он поддержку и защиту обрести в сыне надеялся.
Они проехали шагом вдоль лесной опушки, рядышком, стремя в стремя, остановились на взгорке, с которого хорошо просматривалось ровное и чистое, без пней и кустов, поле — самое место для травли борзыми.
— Видишь сам небось, не маленький уж, что вокруг происходит. Русские князья порознь и тайком от меня поволоклись к Тохтамышу на поклон. Тесть дорогой, дед твой, Дмитрий Константинович, прямо-таки на пузе туда приполз. И городецкий князь Борис Константинович на что-то надеется, а великий князь тверской Михаил Александрович, не один — с сыном, не прямицами, но околицами, в обход Москвы за ярлыком на великокняжеский престол побежал. Великий Новгород после моей победы над Мамаем построил на берегу Волхова церковь святого Дмитрия, а ныне сразу же из-под нашего влияния вышел и принял князем-наместником Патрике я Наримантовича литовского. Олег Рязанский вообще грозит пойти на нас войной. Думают они: все, крышка Москве. Но нет! Москва, она, — как феникс-птица!
Тут Дмитрий Иванович несколько приободрился: видно, сравнение Москвы с возрождающейся из пепла сказочной птицей понравилось ему самому. Но тут же и снова опечалился он, заколебался — посмотрит на сына и отвернется, бросит летучий жалеющий взгляд — и тут же в землю твердыми, как речная галька, глазами упрется. Наконец решился!
— Ты поедешь в Орду ярлыка добиваться!
Василий просто дара речи лишился. Поле, и горизонт с далекими лесами, и небо в редких облаках — все покачнулось перед ним. И дыхание занялось, будто в глотку кол воткнули. Ему показалось, что он ослышался, что отец шутит. Но сердце, забухавшее в груди больно и тревожно, говорило ему: правда это, правда, поверить невозможно, но — правда! Но почему именно он?.. Не сам отец, не какой-нибудь боярин знатный, умом быстрый, извивы жизни, все излучины ее прознавший, в мысль чужую, лукавую глубоко и быстро проникающий, замыслы вражеские упреждающий. А что он там, Василий, в Орде поделает? Аки агнец, на заклание брошенный… «Если только можно, Отче, пронеси чашу сию мимо меня…» Вот когда он мгновенно прочувствовал смысл этой горькой тихой просьбы Спасителя нашего!.. Уж если Он устрашился!.. Если Его слабость — не Божеская, но человеческая — объяла! Если Ему тяжко было ступить на путь крестный, мученический!.. «Впрочем, пусть будет воля Твоя, а не Моя!» — пронеслись в мыслях Василия кроткие слова Утешителя и Защитника всех труждающихся. «Приидите и успокою вас…»
Чтобы быть повыше, Василий стоял на стременах, но от отцовских слов ноги его подкосились в коленях, и он шлепнулся на седло. Стремена отскочили, ударили Голубя по бокам. Жеребец решил, что его пришпоривают, махнул скоком. Василий едва удержался на нем, уцепившись за гриву, и лишь потом натянул удила.
Отец подъехал сзади, пошутил грубовато:
— Куда ж ты торопишься? Вот замерзнут реки, снова вскроются, за это время и снарядим тебя, а?
— Да как же, я ведь маленький! — растерянно прошептал Василий. Знал, не то сказал, что, может быть, ждал от него отец, но — само сказалось.
И тем пронзительней была ласковость, какая слышалась в насмешливых вроде бы отцовских словах:
— Вот так маленький — двенадцать лет!
— Одиннадцать! — слабо возразил Василий опять шепотом.
— К тому времени уж тринадцатый пойдет. А я на княжение сел в девять лет. Это, думаешь, проще?
Но, несмотря на утешения отца, чувство обиды и отринутости охватило Василия помимо его воли. «Милостивец, знающий нужды, и скорби, и бремена всех сирых, воззрись на меня, пошли мне хоть малый лучик благостыни Твоей неизреченной, спаси и сохрани, и укрой», — молча попросил он, поднимая лицо к небу, чтобы не пролились внезапно вскипевшие на глазах слезы.
Сразу ненужной и неинтересной показалась Василию предстоящая потеха. Крики погонщиков, взлаивания нетерпеливых борзых, звуки охотничьего рога доносились как сквозь воду. Внутри него все сжалось, охолодело. Щеки свело мурашками, губы прыгали, он прикусывал их до боли.
Ветер с запада гнал тучи. Их растрепанные космы провисали где-то над полями полосками мелкого дождя, а на востоке, как злобно ожидающий азиатский глаз, светилась узкая щель в разрыве осенней наволочи.
Василий поежился в своем кожушке.
— Почему ты сам не хочешь поехать в Орду? — Растерянность сменилась в нем отчаянной решимостью. Будто в воду бухнулся, прямо посмотрел в глаза отцу: — Боишься?
— Боюсь, — не отводя взгляда, коротко согласился тот.
Так просто признался? Как же так? Может, Киприан-то правду говорил?
Голос Василия стал дерзким:
— Чего же ты боишься?
— Отказа боюсь. Если откажут тебе, это еще не все. Можно тогда и мне попытаться.
