Воротился Курбский от великой княгини, и как был одетым, так и бухнулся на лавку. Лёг, а в голове мысли мечутся. Обещала великая княгиня Елена упросить короля, чтоб дозволил уехать домой, да вот уж месяц минул, а молчит Сигизмунд. Намерился было князь Семён тронуться в путь без королевского согласия, да заявился пан Заберезский и именем короля приказал на Русь не отъезжать и с великим князем Московским не списываться. Коли же нарушит королевскую волю, то быть беде.
Разъярился князь Семён, велел челяди выгнать пана. Тем дважды не повторять, вывели Заберезского из хором под руки. Знатный шляхтич и упирался и грозил, а князь Семён указал на порог.
- Вдругорядь с таким словом заявишься - наплачешься досыта.
Выгнать не в меру обнаглевшего шляхтича Курбский выгнал, но от крепкого догляда не освободился. Куда б ни поехал, везде шляхтичи сопровождают. Меж тем замечал, в город съезжались шляхтичи, король созывал воинство. Не миновать войны…
Не недели, два месяца минуло, как отправил Курбский письмо государю, а ответа всё не было…
Как-то на исходе дня лежит князь Семён, глаза в потолок уставил, мысленно сам с собой рассуждает:
«Отъехать отай, шляхта догонит, разбой учинит. С другой стороны, коли не отпустит меня Сигизмунд, как мне, князю Семёну, честь свою соблюсти? Со своей дружиной должен я быть при русском войске, а не в Литве отсиживаться».
Мысли Курбского нарушил отрок. Князь Семён недовольно поднял голову:
- Почто заявился?
Отрок указал глазами на дверь:
- Гонец там, от пана Глинского. Дожидается.
Курбский поднялся, пригладил волосы, бросил резко:
- Зови!
В вошедшем шляхтиче узнал дворецкого князя Глинского, промолвил:
- А, пан Владек!
- Я, пан Семён. Пан Михайло поклон шлёт тебе и грамотку.
Задрав рубаху, достал помятый свиток пергамента.
- Прошу, пан.
Курбский развернул, держа далеко от глаз на вытянутой руке, принялся читать.
«Пане добродию, княже Семён, прознал я, что король вознамерился отпустить тебя на Русь, и потому обращаюсь к твоему великодушию…
С той поры как потерпел я от обидчиков своих несправедливость и король не встал за мою честь, я обидчиков своих прощать не намерен. Но допрежь тому случиться, обращаюсь я с нижайшей просьбой к великому князю и государю Василию, чтоб взял он под свою защиту племянницу мою, пани Гелену, и лаской своей не обделил. А тебя, пане добродию, княже Семён, просить стану. Не откажи в милости, как в Москву соберёшься, возьми с собой пани Гелену…»
Отложил Курбский пергамент, спросил у дворецкого:
- Прибыла ли пани Елена в Вильно?
- Тут пани Геленка.
Князь Семён покачал головой, сказал:
- Ну так передай своему пану Михайле, что, как король дозволит мой отъезд, я возьму с собой на Москву пани Елену и ни я, ни великий князь и государь мой в обиду её не дадим.
- Игнаша, зри, боярин наш немца привёл, - позвал Сергуня товарища. - Айдате поглядим!
У плавильных печей работный люд толпится. Окружили боярина, а рядом с ним немец, маленький, сухонький, ну что тот гриб-сморчок, в кафтане и портах коротких, на ногах башмаки тяжёлые. Волосёнки у немца реденькие, на затылке пучком собраны, как у девицы.
Мастеровые хихикают, а немец нижнюю губу выпятил, на народ без внимания.
Боярин Твердя посохом постучал по земле, прикрикнул:
- Умолкните!
Затих люд, а боярин продолжает:
- Сей иноземный мастер Иоахим отныне над вами, мужики, старшим поставлен. Слушать вам его надлежит, ибо государем он послан к вам для умонаставления, чуете? Государем и великим князем! - и по слогам, громко: - Для у-мо-на-став-ления! А паче дозволено ему суд над вами вершить и расправу!
Немец надулся от важности, отчего нижняя губа ещё больше оттопырилась. С трудом произнёс по-русски:
- Ми есть обер-майстер, - и ткнул пальцем себя в грудь. Стоявший поблизости от немца Антип проговорил во всеуслышание:
- Леший с тобой, обер ты либо бобер, нам у тя ума не занимать.
Народ рассмеялся дружно, а Твердя Антипу погрозил посохом:
- Мало секли? Гляди, выпросишь!
- А я что, боярин. По мне хоть Юхим, хоть Мартин - леший один, - и повернулся к немцу и Тверде спиной.
Обер-мастер мало чего разобрал из Антиповых слов, однако уразумел: русский мастер сказал обидное. Затряс немец головой, залопотал по-своему. Видно, грозил.
- Чего стоите, - снова подал голос боярин Твердя, - за работу принимайтесь!
Богдан положил руку на Антипово плечо.
- Не бранись, Антип, мастерство иноземца в деле поглядим. Не по обличью птица сокол, а по хватке…
Сергуня с Игнашей обер-мастера по-своему судили:
- Неужли этот обер-мастер боле отца твоего, Игнашка, либо Антипа умеет?
Игнаша плечами пожал:
- Обличьем не видный и по-нашему слова молвить не может. - И, подражая отцу, закончил: - Дай срок, поглядим, какая такая птица немец.
На Крещение появились в Москве литовские послы. Время праздничное, гулевое. Эвона сколь на Москве народу! Пробиралось Сигизмундово посольство по шумному городу, удивлялось. На улицах и площадях качели до небес, под стенами Кремля торг весёлый, а на реке, в проруби, храбрецы окунаются, ледяную купель принимают.
