«Сведения иностранцев, пространные донесения воевод с мест событий, показания под пыткой участников бунта („пыточные дела“: самого Разина сгорели в одном из московских пожаров) – все говорит о „злодеяниях Разина“, порой просто ужасающих. Нельзя делать вид, что этих документов нету, или что они мне неизвестны. Они известны и не мне одному. Начинается самое нелепое: как быть? Быть надо правдивым, но и скрывать своей любви к герою – нельзя. Именно любовь к его памяти изначально и привела к этой теме. Но как же совместить такие вещи? Можно ли это? Мне кажется, можно, но это не ответ, ответ будет в фильме, если таковой состоится. Я думаю так: если „в далекий тот век“ короткий день свободы занимался кровавой зарей, то такова цена свободы. Она во все времена – дорогая цена. „Без крови ее (волю) не дают“, – говорит Разин, и уж он-то доподлинно это знает».
Потом эти строки в рукописи мне тоненькой чертой перечеркнет редактор журнала – куда же в начале 70-х годов, когда прочно утверждаются в сознании наших людей «общечеловеческие ценности», – со всей это апологией насилия?! И я их не отстаиваю – я тоже не люблю крови. А кто ж ее любит? И мы продолжаем с Шукшиным говорить и говорить о насилии – теперь уже о его месте в искусстве. На меня когда-то жуткое впечатление произвела картина рабочего бунта в романе Э. Золя «Жерминаль». Да уж, это не для девичьих глаз, соглашается Шукшин. Но зачем так далеко ходить, можно сослаться на знаменитую народную песню о Степане Разине, а в песне поется, какой он сногсшибательный: бросил за борт женщину и утопил. Почему так народ любит эту песню, что происходит со слушателями и исполнителями – ведь не могут же они не ощущать, что он бросил за борт женщину ни в чем неповинную, можно сказать, ни за что, ни про что ее казнил? Но ведь как поют, с каким чувством! А в том дело, что в самой мелодии, в том, как ложатся на нее слова, есть нечто духоподъемное. Не в том суть, что утопил Стенька княжну, а в том, что велика жизнь, сильна и быстротечна, как эта Волга, которая течет в океан-море, и много несет радости, и много горя – и надо жить. Тут вспомнилась и еще одна знаменитая русская песня – «Славное море, священный Байкал»… Ее поют с тем же подъемом. А про кого в ней поется – про каторжника, который бежал с рудников и переплывает Байкал в омулевой бочке в суровую грозовую погоду. Может, он убил кого-нибудь, может, он погряз в злодеяниях? Почему мы с таким чувством выводим: «Долго я тяжкие цепи влачил, долго бродил я в горах Акатуя…» – что нам до этой неправедной судьбы?.. Да в песне то же самое духоподъемное начало, та же воля к жизни. Это и есть искусство.
И как-то сразу потом, едва мы шепотком вспомнили эти песни, Шукшин сказал, что по-другому сделает финал своей картины – не так, как в романе и в сценарии: перед казнью Степан обязательно увидит солнце: «оно вырвется из-за туч и – во весь экран – просияет миру»[8].
Дни шли за днями, и однажды я узнала, что худсовет назначен на 11 февраля. Вышло так, что я примчалась на студию с опозданием. В съемочной группе Шукшина – ведь работала уже съемочная группа, только вывески на двери еще не было – Василия Макаровича я уже не застала – он ушел, но оставил мне записку. Вот она, на моей желтоватой, старой бумаге, которая служила нам для черновиков. Это была уже начатая им страница с номером 7 и одной – единственной недописанной строкой: «Значит, если всерьез…». А дальше размашистым почерком огромными буквами значилось:
«ФИЛЬМ ЗАКРЫЛИ! ВСЕ. Пусть отныне судьбу России решают балерины. Па-де-де – с комсомольским задором… ТОШНО».
