Все дело было в том, что у мамы было свое понимание жизни, которое она упорно отстаивала. Компромисс был не в ее характере. Она принадлежала сама к молодому поколению революции — к тем энтузиастам-труженикам первых пятилеток, которые были убежденными строителями новой жизни, сами были новыми людьми и свято верили в свои новые идеалы человека, освобожденного революцией от мещанства и от всех прежних пороков. Мама верила во все это со всей силой революционного идеализма, и вокруг нее было тогда очень много людей, подтверждающих своим поведением ее веру. И среди всех самым высоким идеалом нового человека показался ей некогда отец. Таким он был в глазах юной гимназистки, — только что вернувшейся из Сибири «несгибаемый революционер», друг ее родителей. Таким он был для нее долго, но не всегда…
И я думаю, что именно потому, что она была женщиной умной и внутренне бесконечно правдивой, она своим сердцем поняла в конце концов, что отец — не тот новый человек, каким он ей казался в юности, и ее постигло здесь страшное, опустошающее разочарование (вот для Василия Иосиф Виссарионович навсегда остался идеалом, хотя к концу жизни сын готов был признать, что отец допускал ошибки. —
Моя няня говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно грустной, раздражительной. К ней приехала в гости ее гимназическая подруга, они сидели и разговаривали в моей детской комнате (там всегда была «мамина гостиная»), и няня слышала, как мама все повторяла, что «все надоело», «все опостылело», «ничего не радует»; а приятельница ее спрашивала: «Ну а дети, дети?» — «Все, и дети», — повторяла мама. И няня моя поняла, что, раз так, значит, действительно, ей надоела жизнь… Но и няне моей, как и всем другим, в голову не могло прийти предположение, что она сможет через несколько дней наложить на себя руки…
Ей, с ее некрепкими нервами, совершенно нельзя было пить вино; оно действовало на нее дурно, поэтому она не любила и боялась, когда пьют другие. Отец как-то рассказывал мне, как ей сделалось плохо после вечеринки в Академии, — она вернулась домой совсем больная оттого, что выпила немного и ей стало сводить судорогой руки. Он уложил ее, утешал, и она сказала: «А ты все-таки немножко любишь меня!..» Это он сам рассказывал мне уже после войны, — в последние годы он все чаще и чаще возвращался мыслью к маме и все искал «виновных» в ее смерти.
Мое последнее свидание с ней было чуть ли не накануне ее смерти, во всяком случае, за один-два дня. Она позвала меня в свою комнату, усадила на свою любимую тахту… и долго внушала, какой я должна быть и как должна себя вести. «Не пей вина! — говорила она, — никогда не пей вина!» Это были отголоски ее вечного спора с отцом, по кавказской привычке всегда дававшим детям пить хорошее виноградное вино. В ее глазах это было началом, которое не приведет к добру. Наверное, она была права, — брата моего Василия впоследствии погубил алкоголизм…
«Ты все-таки немножко любишь меня!» — сказала она отцу, которого она сама продолжала любить, несмотря ни на что… Она любила его со всей силой цельной натуры однолюба, как ни восставал ее разум, — сердце было покорено однажды, раз и навсегда. К тому же мама была хорошей семьянинкой, для нее слишком много значили муж, дом, дети и ее собственный долг перед ними. Поэтому… вряд ли она смогла бы уйти от отца, хотя у нее не раз возникала такая мысль».
Представим на мгновение, что в 1926 году Надежда Аллилуева осуществила бы свое намерение и навсегда рассталась с Иосифом Сталиным, забрав с собой детей. Как сложилась бы в этом случае ее судьба и судьба Василия? Думаю, что гораздо счастливее, чем произошло в действительности. Надежда Сергеевна вряд ли покончила бы с собой, а тихо трудилась бы на какой-нибудь скромной должности в Ленинграде или Харькове, в обкоме или на каком-нибудь заводе. Если бы ее миновали жернова репрессий, то в хрущевское время Надежда Аллилуева пользовалась бы уважением как старый член партии и, кто знает, могла даже написать мемуары с критикой Сталина. Василий же, по всей вероятности, воспитывался бы тогда в более благоприятных условиях и не был бы развращен «дядьками» и «бабками» из охраны и обслуги, откровенным подхалимажем со стороны окружающих. Вполне возможно, что младший сын Сталина сделался бы настоящим асом истребительной авиации и, если бы уцелел в пекле Великой Отечественной войны, то стал бы Героем Советского Союза, боевым авиационным генералом, не подвергся бы опале после смерти отца, а по достижении пенсионного возраста тихо ушел бы в отставку генерал-лейтенантом, а то и генерал-полковником. Примерно так сложилась в реальной жизни судьба приемного сына Иосифа Сталина Артема Сергеева. Он, правда, был не летчиком, а артиллеристом и звезду Героя так и не получил, зато благополучно дослужился до генеральской пенсии.
