Холмский голос повысил:
– Не дым, боярин, а истина мне ведома, драчливость и шумливость шляхетская к добру Речь Посполитую не приводят.
Борис спор унял:
– Не станем загадки строить, бояре. Но чую, княжение Свидригайло не столь тягостным для Руси будет, как время Витовта. Витовт добрый кусок земли нашей отхватил и даже тем не хотел довольствоваться, на Псков и Новгород зарился.
Тут князь Репнин голос подал:
– А не взалчет Свидригайло тех городов?
Затихла Дума, выжидала ответа князя.
– Не мыслю подобного, – сказал Борис, – но ежели Литва либо Речь Посполитая вступят во владения псковские иль новгородские, мы поднимемся в их защиту и сообща одолеем.
Покинули бояре палату думную, ушел и дьяк Пахомий Сидоркин, а дворецкий сказал:
– Слова твои князя великого достойны. Нам бы не выжидать, когда шляхта на нас тронется, а проучить достойно.
Зажав в кулаке бороду, Борис посмотрел на дворецкого с прищуром:
– Ты, Семен, прыток, но поднимешь ли Москву на Литву? Да и как без ополчения новгородского воевать?
– Может, и так, но доколь бесчестие терпеть? Вон воевода Холмский одолел полковника Струся, и люду русскому в Смоленске в радость, и нам, тверичам, в гордость.
– Исполать те, Семен, но гордостью Литву не осилим. Нам исподволь силу копить. И то, что Московское княжество на Речь Посполитую не поднять ноне, уверен. Ныне великий князь Василий свадьбой предстоящей озабочен.
Борис усмехнулся:
– Аль ты, боярин Семен, позабыл, как сам замыслил жениться? По палатам дворцовым ровно потерянный бродил.
Дворецкий обиделся:
– Поклеп, княже, не неси, я дело свое исправно нес.
– Признаю, боярин Семен, но ты в летах был и мудро обо всем судил, а Василий в молодые лета жену в хоромы великокняжеские вводит.
Покидая думную палату, Борис добавил:
– А ведь и мне, боярин, в свадебном обряде великого князя Василия участие принимать.
Удалился дворецкий, задумался тверской князь. Господи, как же скоротечны годы, прошлым летом в Литве побывал, в Луцке, Витовт звал. Да не его, Бориса, только. Приехали московский великий князь Василий, рязанец Иван, явились государи и короли европейские. Заметил Борис, как равнодушен был Витовт к своему внуку московскому Василию. Да оно и раньше было видно, литовский великий князь и голоса не подал в его защиту от Юрия Дмитриевича. Витовта свои заботы одолевали.
Увидел тверской князь в Луцке и нунция папского. Католики Витовта со всех сторон окружили, вера их главная по всей Литве. Даже наместники в землях, Литвой отторгнутых от Руси, Виленской, Брестской, Киевской, Жмудской, Луцкой – все католики.
Замышлял Витовт отделить Литву от Польши. А было ему в ту пору восемьдесят лет, когда он о королевском венце задумался.
Широко замыслил великий князь литовский свое венчание на королевство, да болезнь и смерть планы нарушили…
Вздохнул Борис, прошептал:
– Все в руце твоей, Господи, все мы под Богом ходим…
Два года минуло от смерти великого князя Витовта и Речь Посполитая лишилась короля Ягайло.
Со всей Речи Посполитой, из Польши и Литвы съехались паны вельможные. Древний Краков напоминал потревоженный муравейник. Именитая шляхта наводнила город своими слугами и оружными людьми, воинственными, драчливыми.
На Сейме бряцали саблями, задирали друг друга, кричали:
– Не хотим Ставицкого!
– К черту пана Адама!
– Владислава хотим!
– Молод Владислав!
– Молод не стар!
И кто за Владислава ратовал, те всех перекричали. Избрали на Сейме королем Речи Посполитой молодого Владислава Ягайловича.
Не успели с одной бедой управиться, великий князь литовский Свидригайло исчез. Обратились литовские вельможи к Владиславу, и он послал в Литву наместником своего младшего брата Казимира27.
Однако литовцы на наместника не согласились, и пока прибывшие в Литву поляки пировали, литовцы, собравшись в собор, венчали Казимира на великое княжение, надев на него шапку Гедимина, подали ему меч и покрыли великокняжеским покрывалом. Так юный Казимир Ягайлович стал великим князем литовским.
Чем бы все это окончилось, не избери венгры короля Речи Посполитой Владислава и своим королем Венгрии?..
А над Европой нависала турецкая опасность. Турки двигались по Балканам…
На волжском правобережье у впадении Суры-реки копилась казанская орда. Пять туменов стягивались под зеленые знамена. Пятьдесят тысяч сабель готовились в поход на Русь.
Колебались на ветру хвостатые бунчуки, пять темников сидели в юрте старшего сына Улу-Магомета Надыра, пили кумыс и вырабатывали совместный план вторжения.
Первоначально они задумывали одним ударом, одним клином врезаться в Москву, сжечь ее, разграбить, чтоб было это местью за набег новгородцев на Казань. Но Надыр-хан сказал:
– Пятьдесят тысяч сабель – это много на Москву. Новгород далеко, Тверь близко. Ко всему конязь Борис посылал на Казань свои корабли, и мы должны прийти к тверскому конязю и наказать его.
И темники согласились.
– Как урусы новгородские ходили на Казань, – сказали они, – так и мы пойдем на Москву и Тверь. Пусть сгорят эти города и заплачут урусские бабы над порубленными мужиками.
