– Одно чуется мне, сыне, недруги наши, Юрий с сыновьями, как бы не переступили нам дорог.
– Ужли они на такое пойдут?
Старая вдовствующая великая княгиня улыбнулась кончиками губ.
– Аль те, сыне, история неведома? Оглянись в прошлое, она кровью пропитана еще с Бориса и Глеба…
Покидал келью матери Василий, так и не найдя успокоения своей душе.
В хоромах у боярина Ивана Старкова, что на Таганке, засиделись допоздна. Не один жбан пива хмельного выпили, не один поросячий бочок съели. Девка из трапезной в поварню металась, а как стемнело, свечи зажгла.
В углу стола гора костей. Она все росла. Снова вошла девка, огребла кости в бадейку, вынесла.
Иван Старков годами старше гостей, и Ивана Можайского, и Дмитрия Шемяки. У Старкова борода лопатой, с проседью, в столешницу упирается, а брови седые, нависшие. Не говорит, гудит:
– Не гоже, Василий на великом столе уселся. Нас, бояр рода древнего, поучает.
Долговязый князь Можайский от гнева брылами трясет:
– Василию поклониться бы Юрию, да уму-разуму поучиться. Старость уважать надобно, а он, вишь, много возымел!
Щурит хитро глазки Шемяка, слушает. Но вот момент улучил, вставил:
– Откель ему, умишку-то, пребывать? У Василья его николи не бывало. Да и отец его, великий князь Василь Дмитриевич, не щедр был рассудком, головой жены своей литовки жил. А та править намерилась, как отец ее, великий князь литовский Витовт.
– Терпели Софью, ибо побаивались литовца, – прогудел боярин. – А ноне, когда не стало Витовта, чего Софьи остерегаться?
– Во-во, – согласно закивал Иван Можайский. – Надобно ее с Васильем да всем их семейством из Москвы в какой-нибудь захудалый удел выселить.
– Верный сказ, – прогудел Старков. – А Юрию бы на княжестве великом сидеть, да нас, бояр, честить, селами и городками наделить.
Долго судили, рядились. А ближе к полуночи уговорились выждать момент и силой выдворить великого князя Василия с матерью его Софьей Витовтовной, с женой и чадами отправить в глухомань удела московского.
Печально звонили колокола, плакала земля русская. Умер митрополит Фотий, умер владыка паствы православной.
Собрались священнослужители из всех русских княжеств и на соборе назвали архиепископа Иону, кому надлежало занять сан первосвятителя до посвящения его патриархом царьградским…
Но суровым было время. В распрях жило московское княжество. Семь лет не представлялось Ионе возможным выехать в Царьград к патриарху. Семь лет временно назначенный первосвятитель Иона управлял московской митрополией.
Великому князю московскому стало известно, дядька Юрий Дмитриевич из Звенигорода переехал с двором и дружиной своей в Галич. А с ним и боярин Всеволжский. Отчего, Василий и не задумывался. Галич – город князя Юрия, ему великим князем Дмитрием Ивановичем жалован, потому и волен он жить, где пожелает, в Звенигороде ли, в Галиче.
Что до Всеволжского, так боярин обиду держит.
Прознав о том, Софья Витовтовна поморщилась:
– Злобствует боярин Иван Дмитриевич. А по мне, давно пора забыть, как в тести к великому князю лез. Поди, за то и покарал его Бог, Алене в мужья смерд вчерашний достался.
А старой чернице-приживалке заметила:
– Всеволжскому покаяться бы, да на коленях приползти, я бы его простила. С кем не бывает. Конь о четырех ногах, да спотыкается.
Протерла черница слезливые глазки, прошамкала беззубо:
– Обскажу те, мать, о чем! У боярина Старкова; гостенек намедни побывал. Шемяка, князь галичский.
– Откуда прознала?
– От девки дворовой.
– О чем Шемяка со Старковым Ванькой речь вели?
– Не ведаю, княгиня-матушка.
Софья Витовтовна метнула гневный взгляд:
– Коли сама не проведала, к чему сказываешь? Экая недотымка!..
Пришедшему к ней князю великому Софья Витовтовна сызнова о Шемяке и Старкове речь повела, да Василий словам матери значения не придал.
Мало ли, о чем люд говорит. Эвон, уже полтора десятка лет о том сказывают.
Можайский Москву покинул, едва городские ворота открылись. Крытый возок прокатил грязными улицами Таганки, через Земляной город выбрался в поле.
Потянулись избы, огороды, обнесенные изгородями от зверя дикого, что приходил из ближайшего леса.
Кони тащили возок ленивой рысцой. То ли лошадки были не слишком прыткие, то ли ездово й подремывал, от ночного сна не отошедши.
Да и князь Иван тоже поначалу сон доглядывал, а потом речи за столом вспоминал. Соглашался с боярином Иваном Старковым и с Шемякой, засиделся Василий на великом столе.
Однако мысленно с ними в одном не согласен. Можайский свое в мыслях держал. Тестем своим сказанное обдумывал. А говорил тот, ох, какие слова, Ивану приятные. Тебе бы, Иване, не на столе можайском сидеть да в окружении бояр худородных, а в Москве на столе великокняжеском.
Князь Иван о том постоянно думает. О столе великокняжеском и князь звенигородский мечтает, и дети его, сыновья Шемяка и Косой.
А он, можайский князь, вот воротится в свой удел и, таясь, отправит в Вильно к Казимиру тестя своего с грамотой и в ней отпишет, чтоб помог посадить его на московский стол. А за то он, Иван, отдаст ему Ржев и те городки, какие Казимир пожелает…
