– Попервах я тоже всполошилась, а потом сказала себе, к чему волнение, пусть грызутся московцы, Тверь-то в стороне. От той свары тверское княжество в выигрыше, все больше власти на Руси на себя возьмет.
– С одной стороны, твоя правда, Настенушка, Тверское княжество крепнуть будет, выше Москвы поднимется, но есть еще Русь, она от распрей слабеет. Вот мы с Холмским на литовском рубеже были, Литва и Речь Посполитая укрепились за счет наших земель, княжеств наших порубежных. Ко всему, ордынская сабля над нами зависла. Вот и гадай, как быть.
Княгиня положила ладонь на плечо Борису.
– Мечется душа твоя, князь сердечный. Какой мой ответ, дождемся утра, какие вести принесут нам гонпы из княжества Звенигородского. Одно и ведаю, что б ни случилось на русской земле, княжество Тверское превыше и Суздали, и Ростова, и Москвы…
В хоромах и переходе слуги зажгли свечи и плошки жировые. Они горели ярко, не чадили. Уже у самой опочивальни Борис велел отроку:
– Слугам скажи, Лука, чтоб светильники погасили.
Разделся впотьмах, долго сидел на краю постели, сон не брал. Все передумал, да так ничего и не пришло ясного на ум. Вздохнул:
– Вразуми, Господи!
Конь вынес князя Василия на косогор. Темно-вишневый плащ развевался на ветру, обнажал кольчатую рубаху. Из-под железного шишака выбились русые волосы. Скуластое лицо напряжено. Остановив коня, долго покачивал головой, разглядывал расположение неприятельских полков. Потом повернулся к остановившемуся позади рязанскому князю:
– Смотри, Иван Дмитриевич, сколько люда вывели на нас княжата галичские и можаец. Одолеют они нас числом.
– С таким настроем не след и в драку ввязываться, – ответил рязанец. – Пойдем, княже, на смутьянов, ударим, и победа будет за нами. Поди, не забыл, как мальцами драку начинали, кто первым начинал, того и верх.
– Так-то оно так, Иван Дмитриевич, но я пока не велю полкам нашим бой начинать. Выждем, оглядимся. Вечером на совете и решение примем.
Поехали к подходившим полкам. Они шли неспешно, рассыпавшимся строем. Василий направил коня к шатру. Остановился и, соскочив с седла, вошел. Следом, откинув полог, прошел и князь Иван Дмитриевич.
– Князь Василий, – сказал рязанец, – разве достойно нам медлить, смутьяны того и ждут, что мы сражение не примем.
– Завтра, князь Иван, завтра.
А со стороны галичан выкрики задиристые:
– Москва пучеглазая, уходите, пока целы!
– Рязань косопузая, лыком подвязаны!
– Прихлебатели московские!
Обидное выкрикивали ратники московские и рязанские. Иван Дмитриевич сказал сердито:
– Как хочешь, князь Василий, а рязанцы спозаранку бой начнут.
Василий согласился:
– Передохнут ратники и пойдем на княжат. Вечером созовем воевод, наметим час.
Но ночью из арьергарда прискакал гонец к князьям, из Звенигорода в подмогу галичанам движется дружина князя Юрия Дмитриевича.
Собрал Василий воевод, сказал:
– Князь Иван и вы, полковники, силой мы уступаем врагам нашим и коли начнем бой, то быть нам битыми. Потому и предлагаю сражения не давать, отходить.
Уже к утру, стараясь не шуметь, снялись полки и ушли из-под Костромы.
Не стали галичане и можайский князь преследовать князей московского и рязанского.
– Час их пробьет, покуда погодим, – сказал Шемяка и зло усмехнулся. – Ужо набегаются. А особливо Васька, ему один конец.
Впряженная цугом шестерка коней медленно тянула старую колымагу по еще не разбитой дороге.
Редкие деревни, избы, крытые соломой, овины, поля озимые и снова леса, леса.
Но князь Юрий уже не выглядывал в оконце. Откинувшись на кожаные подушки сиденья, он прикрыл очи, дышал тяжело. Грудь что валунами придавило, боль острая.
Назойливая мысль не покидала. Неужели смерть в пути укараулила?
Стоило ли Звенигород покидать, к чему в распри ввязался? Аль сыновей своих не знает? Ведь все обиды от них претерпел.
Евлампию, жену свою, вспомнил. Безответна была и ушла тихо, только детей вспоминала. А они и хоронить ее не явились. Так чего ради он надумал сегодня помочь им?
На ухабах колымагу трясло, и боль отдавалась в теле.
– Струсь! – позвал Юрий Дмитриевич.
Боярин открыл дверцу колымаги, заглянул.
– На простор хочу, на земле лежать.
Колымага остановилась. Князя бережно уложили на траве. Мимо прошли ополченцы. Шагали тихо, чтоб не потревожить князя. Вокруг Юрия столпились бояре.
Приоткрыл князь глаза, спросил:
– Где остановились?
Боярин Струсь из толпы выступил:
– Ростов, княже, верстах в двадцати.
Юрий Дмитриевич снова прикрыл глаза, глотнул свежего воздуха. Боль вроде отступила, но грудь сдавило. Почудилось, будто рой пчелиный загудел. Вот так бывало давным-давно в вотчине отца пчелы в колоде жужжали. Запах какой-то травы унюхал, а какой, не припомнил.
Задышал быстро. Кто-то из бояр ойкнул:
– Кажись, отходит.
– Утихните! – прикрикнул Струсь.
Юрий Дмитриевич поманил:
– Подымите меня, хочу жизнь увидеть и дружину мою.
Подняли гридни князя высоко над головами. Он долго вглядывался в лес, потом перевел очи на поле. Вздохнул:
– Вот и кончается жизнь суетная, а что уношу с собой? Везите назад, в Звенигород.
