- Да, из графских. А вы, господин, наше село, чай,
знаете?
- Немножко.
- И теперь туды же?
- Туды.
- У кого же остановитесь? У знакомца?
- На постоялом.
- Чернота у нас на постоялых-то дворах.
- Кочнев держит по-прежнему?
Торговец вгляделся в Теркина, но не узнал его.
- Кочнев? - переспросил он. - Давно уж приказал долго жить. Зятья его... народ шалый... Совсем распустили дело... Прежде и господам не обидно было въехать, а ноне - зазорно будет. Только базарами держится.
Торговец говорил слабым голосом, очень искренно и серьезно.
- Где-ни6удь притулюсь. Я всего-то на два дня.
- Номера есть, господин.
- Настоящие номера?
- Как следует... С третьего года. Малыш/ова, против Мар/инцева трактира. Около базарных рядов. Или вы еще не бывали у нас николи?
- Как не бывать. И трактир этот помню; только против него лавки были, кажется.
- Точно. Допрежь торговали. Теперича целый этаж возведен. Тоже спервоначалу трактир был. Номера уж... никак, четвертый год. Вот к пристани-то пристанем, так вы прикажите крикнуть извозчика Николая. Наверняка дожидается парохода... У него долгуша... И малый толковый, не охальник. Доставит вас прямо к Малыш/ову.
Все это было сказано очень заботливо.
"Добряк, - подумал Теркин, - даром что базарный торгаш. Может, раскольник?"
- Вы по молельне будете? - спросил он.
- Я-то? Нет, господин, мы - православные.
- Кто же у вас старшиной? Все тот же?.. Как бишь он прозывался?
Теркин нарочно не хотел произнести имени старшины Малмыжского.
- Сунгуров.
- А Малмыжский? - не утерпел Теркин.
- Он давно ушел из старшин... Скупщиком стал.
- Каким?
- Да всяким. И у кустарей... сундуки скупает, и ножевой товар... Зимой хлебом промышляет, судачиной.
- Разжился, стало быть?
- Как не разжиться... И в старшинах-то лапу запускал в обчественный сундук. Мало ли народу оговорил!.. И на поселение посылал... Первого - Теркина, Ивана Прокофьича. Обчественник был... Таких ноне не видать чтой-то...
- А вы Ивана Прокофьича знавали? - спросил Теркин, сдерживая волнение.
- Как не знавать. Старик - настоящий радетель был за мирской интерес. Царствие ему Небесное!
Теркин почувствовал, что к глазам его подступают слезы. Но он не хотел объявлять, как ему доводился Иван Прокофьич.
Торговец приподнялся.
- Вот, господин... Попомните: извозчик Николай... Так и скажите - к Малыш/ову. Время и за кладью присмотреть. Вон и Кладенец наш... видите обрыв-то... темнеется... за монастырем...
- Спасибо вам! - выговорил Теркин и сам встал. - Так вы в рядах торгуете, по базарным дням?
- У меня и на неделе лавочка не запирается.
- А по фамилии как?
- Енгалеев.
- Попомним!
Скромненько удалился торговец, запахиваясь в ваточную чуйку, и еще глубже надвинул на уши картуз.
Пароход дал протяжный свисток. Пристани еще не было видно; но Теркин распознавал ее привычным глазом судопромышленника. Над полосой прибрежья круто поднимались обрывы. По горе вдоль главной улицы кое-где мелькали огоньки. Для села было уже поздно.
С собою Теркин захватил только маленький чемоданчик да узел из пледа. Даже дорожной подушки с ним не было. Когда пароход причалил, он отдал свой багаж матросу и сказал ему, чтобы позвал сейчас извозчика Николая.
Сколько он помнил, десять лет назад в Кладенце еще не было постоянных извозчиков даже и на пристанях.
- Николай! - гаркнул матрос.
- Здесь, - откликнулся негромкий старый голос.
Темнота стала немного редеть. В двух шагах от того места, где кончались мостки, разглядел он лошадь светлой масти и долгушу в виде дрог, с широким сиденьем на обе стороны.
- Пожалуйте, батюшка.
Подсаживал его на долгушу рослый мужик в короткой поддевке и в шапке, - кажется, уже седой.
- Ты Николай будешь? - спросил Теркин.
- Николай, кормилец, Николай.
- Вези меня к Малыш/овым.
- В номера?
- Против трактира. Мне сказывали, там есть хорошие комнаты.
- Есть-то есть, а как быдто переделка у них идет... Все едино, поедем.
Поехали. С мягкой вначале дороги долгуша попала на бревенчатую мостовую улицы, шедшей круто в гору между рядами лавок с навесами и галерейками. Теркин вглядывался в них, и у него в груди точно слегка саднило. Самый запах лавок узнавал он - смесь рогож, дегтя, мучных лабазов и кожи. Он был ему приятен.
Поднялись на площадку, повернули влево. Пошли и каменные дома купеческой постройки. Въехали в узковатую немощеную улицу.
- Вот, кормилец, и Малыш/овы.
Теркин оглянулся направо и налево на оба двухэтажные дома. В левом внизу светился огонь. Это был трактир. "Номера" стояли совсем темные.
Долго стучал Николай в дверь. Никто не откликался. И наверху и внизу - везде было темно.
- Не слышат, окаянные!
- Со двора зайди! - отозвался Теркин.
И ему стало немного совестно: он, такой же мужик родом, как и этот уже пожилой извозчик, а сидит себе барином в долгуше и заставляет будить народ и добывать себе ночлег.
Раздались шаги за входной дверью. Кто-то спросонок шлепал босыми ногами по сеням, а потом долго не мог отомкнуть засова.
- Номер покажи! Барина привез, - сказал Николай громким шепотом.
- К нам нельзя, - сонно пробормотал малый, в одной рубахе и портках.
- Почему нельзя? - спросил Теркин с долгуши.
