И сегодня, прощаясь с ним у крыльца гостиницы в полусвете занимавшегося утра, она говорила прерывающимся шепотом, пополам с неслыханными им по звуку рыданиями.
- Вася! Я готова уехать с тобой. На том же пароходе, так вот, как я есть... в одном платье... Но не будешь ли ты сам упрекать меня потом за то, как я обошлась с мужем? Я ему скажу, что люблю другого и не хочу больше жить с ним. Надо его дождаться... Для тебя я это делаю...
И она не лгала. Он не мог себе представить, чтобы страсть женщины, с которою он счетом встречался четыре раза в жизни, достигла такого предела.
В себе он не чувствовал еще ни охоты, ни сил как-нибудь оглядеться, подумать о последствиях. Связь уже держала его точно в клещах, но эти клещи были полны неизведанной сладости. И долго ли он будет так захвачен - он не знал и не хотел себя допрашивать.
Под навесом, между кожухами, на фоне пролета, где помещается машина и куда заходили лучи вечернего солнца, отделилась мужская фигура.
Пассажир лет за пятьдесят, с ожерельем седеющей бороды, - остальное все было выбрито, - в белом картузе и камлотовой коричневой шинели. Лицо его землистого цвета как бы свело изнутри, так что рот пошел весь складками, и под нижней губой лежала очень заметная морщина. Он прищуривался против солнца из-под длинного козырька картуза, обшитого также белым ластиком. Глаза, без ресниц, слезились, - желтоватые, проницательные и с воспаленными веками. Из-под фуражки виднелись темно-русые волосы, еще без седины, и полоска лысины вдоль ободка ее.
Шинель держалась на его плечах внакидку, застегнутая, и под галстуком блеснул ободок креста, с лентой какого-то ордена.
Весь он отзывался провинцией, смотрел запоздалым губернским чиновником.
Постоял он несколько минут, глядя взад парохода на уходившие гористые берега, и вдруг кашлянул протяжно, в нос, и совершенно на особый лад.
Теркин был как бы разбужен этим необычайным звуком и быстро поднял голову.
Пассажир в камлотовой шинели стоял близко от него, и профиль под тенью козырька первый был схвачен Теркиным.
"Кто это? - чуть не вслух выговорил он. - Фрошка?.."
Точно желая убедиться в том, что он не ошибается, Теркин даже протер глаза и подался вперед всем корпусом.
Камлотовая шинель повернулась вполоборота.
"Он!.." - вскричал про себя Теркин и весь захолодел.
В один миг все, чем он был сейчас переполнен, отлетело, и вслед за тем краска разлилась по его щекам.
Пассажир еще раз кашлянул, сплюнул, запахнувшись в шинель, пошел ускоренным шагом к рубке и скрылся в дверях ее.
"Фрошка, Фрошка! С орденом на шее! Он! Он!" - повторял Теркин и так взволновался, что встал и начал ходить по палубе.
В господине с орденом на шее он признал "Фрошку": так они звали в гимназии надзирателя и учителя, Фрументия Лукича Перновского. Из-за него он вылетел из гимназии, двенадцать лет тому назад.
Внезапное появление "лютого врага" захватило Теркина всего. История его исключения запрыгала в его мозгу в образах и картинах с начала до конца.
От волнения он должен был даже присесть опять на скамейку, подальше, у самой кормы. Он поборол в себе желание пойти сейчас в каюту убедиться, что это действительно Перновский, заговорить с ним.
Это не уйдет.
Он был тогда в шестом классе и собирался в университет через полтора года. Отцу его, Ивану Прокофьичу, приходилось уж больно жутко от односельчан. Пошли на него наветы и форменные доносы, из-за которых он, два года спустя, угодил на поселение. Дела тоже приходили в расстройство. Маленькое спичечное заведение отца еле- еле держалось. Надо было искать уроков. От платы он был давно освобожден, как хороший ученик, ни в чем еще не попадавшийся.
Начальство, особливо наставники, не очень-то его долюбливали, проговаривались, что крестьянским детям нечего лезть в студенты, что, мол, это только плодить в обществе "неблагонамеренных честолюбцев". Такие фразы доходили до учеников из заседаний педагогических советов, - неизвестно, какими каналами, но доходили.
При гимназии состоял пансион, учрежденный на дворянские деньги. Детей разночинцев туда не принимали - исключение делали для некоторых семей в городе из именитых купцов. Дворяне жили в смежном здании, приходили в классы в курточках, за что немало над ними потешались, и потом уже стали носить блузы.
В своем классе Василий Теркин считался "битк/ой" за смелость, физическую силу, речистость, отличную память и товарищеский дух. Что бы ни затевалось сообща - он всегда был во главе.
Из "дворянчиков" у него в низших классах водились приятели. К ним его тянуло сложное чувство. Ему любо было знаться с ними, сознавая свое превосходство, даром что он приемыш крестьянина, бывшего крепостного, и даже "подкидыш", значит, незаконный сын какой-нибудь солдатки или того хуже.
Раз, - он уже перешел в четвертый класс, - один второклассник подбежал к нему и кинул в лицо:
- Теркин! ты...
