Ему случалось пить редко, особенно в последнее время, но раза два в год он запирался у себя в квартире, сказывался больным. Иногда пил только по ночам неделю-другую, - утром уходил на службу, - и в эти периоды особенно ехидствовал.
И теперь он не воздержался. Не спроси он водки, его бы хватил удар.
- Мерзавцы! - глухо раздалось в каюте под шум колес и брызг, долетавших в окна. - Мерзавцы!
Другого слова у него не выходило. Правая рука протянулась к графину. Он налил полную рюмку, ничего не розлил на стол и, приподнявшись немного на постели, проглотил и сплюнул.
С каждыми десятью минутами, вместе с усиленным биением вен на висках, росла в нем ярость, бессильная и удушающая.
Что мог он сделать с этими "мерзавцами"? Пока он на пароходе, он - в подчинении капитану. Не пойдет же он жаловаться пассажирам! Кому? Купчишкам или мужичью? Они его же на смех поднимут. Да и на что жаловаться?.. Свидетелей не было того, как и что этот "наглец" Теркин стал говорить ему - ему, Фрументию Перновскому!
Оба они издевались над ним самым нахальным манером. Оставайся те пассажиры, что пили пиво за другим столом, и дай он раньше, еще при них "достодолжный" отпор обоим наглецам, и Теркин, и разбойник капитан рассказали бы его историю, наверно, наверно!
А теперь терпи, лежи, кусай от злости губы или угол кожаной подушки! Если желаешь, можешь раньше высадиться на привал, теряй стоимость проезда.
Как он ни был расчетлив, но начинал склоняться к решению: на рассвете покинуть этот проклятый пароход.
Но ведь это будет позорное бегство! Значит, он проглотил за "здорово живешь" такой ряд оскорблений? И от кого? От мужика, от подкидыша! От пароходного капитана, из бывших ссыльных, - ему говорил один пассажир, какое прошедшее у Кузьмичева.
"Что делать, что делать?" - мучительно допытывался он у себя самого, и рука его каждые пять минут искала графина и рюмки, наливала и опрокидывала в разгоряченное и жаждущее горло.
Графин был опорожнен. В голове зашумело; в темноте каюты предметы стали выделяться яснее и получать странные очертания, и как будто края всех этих предметов с красным отливом.
Рука искала графина, но в нем уже не было ни капли.
Он опять приподнялся, вгляделся в то, чт/о лежит, и протянул руку к фляжке в кожаном футляре, к той, что брал с собою, когда пил чай.
Там был ром. Вздрагивающими пальцами отвинтил он металлическую крышку, приставил к губам горлышко, одним духом выпил все и бухнулся на постель.
Сон не шел. В груди жгло. Голова отказывалась уже работать, дальше перебирать, что ему делать и как отметить двум "мерзавцам". Подать на них жалобу или просто отправить кому следует донесение.
Эта мысль всплыла было в мозгу, но он выбранил себя. Он хотел сам расправиться с ними. Вызвать обоих! Да, вызвать на поединок в первом же городе, где можно достать пистолет. А если они уклонятся - застрелить их.
"Как собак! Как собак!" - шептали его губы в темноте.
Мозг воспаленно работал помимо его приказа. Перед ним встали "рожи" его обоих оскорбителей, выглянули из сумрака и не хотели уходить; красное, белобрысое, мигающее, насмешливое лицо капитана и другое, белое, красивое, но злобное, страшное, с огоньком в выразительных глазах, полных отваги, дерзости, накопившейся мести.
Перновский вскочил, пошатнулся, не упал на постель, а двинулся к дверке, нашел ручку и поднялся наверх.
Его влекло к ним. Он должен был расказнить обоих: всего больше того, мужичьего...
Позорящее мужицкое прозвище незаконных людей загорелось на губах Перновского. И он повторял его, пока поднимался по узкой лестнице, слегка спотыкаясь. Это прозвище разжигало его ярость, теперь сосредоточенную, почти безумную.
Носовая палуба уже спала. На кормовой сидело и ходило несколько человек. Безлунная, очень звездная ночь ласкала лица пассажиров мягким ветерком. Под шум колес не слышно было никаких разговоров.
На верху рубки у правых перил ширилась коренастая фигура капитана.
Перновский остановился в дверях рубки. Все кругом его ходило ходуном, но ярость сверлила мозг и держала на ногах. Он знал, кого ищет.
Сделал он два-три шага по кормовой палубе и столкнулся лицом к лицу с Теркиным. Эта удача поддала ему жару.
- А-а! - почти заревел он.
И прозвище, брошенное когда-то Теркину товарищем, раздалось по палубе.
Пассажиры, привлеченные неистовым звуком, увидали, как господин в белом картузе полез с кулаками на высокого пассажира в венгерской шапочке и коротком пиджаке.
Теркин не потерялся. Он схватил обе руки Перновского и отбросил его на какой-то тюк.
Капитан в одну минуту сбежал вниз и успел встать между Теркиным и поднявшимся на ноги Перновским.
- И ты, разбойник!.. Каторжный! У-у!..
С новым напором отчаянной отваги кинулся Перновский и на Кузьмичева, но тот смял его мгновенно и свистнул.
Два матроса подбежали и скрутили ему руки.
- Господа! - обратился Кузьмичев к пассажирам, и голос его возбужденно и весело полился по ночному воздуху. - Каков господин? Воля ваша, я его высажу!
- Еще бы!.. Так и надо! - раздалось из кучи, собравшейся тотчас.
Кузьмичев спросил вполголоса Теркина:
- Одобряете, Василий Иваныч?
