Где же ей взять наружностью против Симочки! А все-таки, когда она здесь жила перед тем, как в Петербурге в "стриженые" сбежала, ст/оящие молодые люди почитали ее больше, чем Симочку, хоть она и по учению-то шла всегда позади.
Не хотела Матрена Ниловна помириться и с тем, что "святоше" достанутся, быть может, большие деньги, - она не знала, сколько именно, - а Симочке какой-нибудь пустяк. Ее душу неприязнь к Калерии колыхала, точно какой тайный недуг. Она только сдерживалась и с глазу на глаз с дочерью и наедине с самой собою.
Все это было как будто и грешно, а греха она и боялась и не любила по совести. Но ежеминутно она сознавала и то, что не выдержит напора жалости к дочери и ревнивого чувства к Калерии. Если представится случай поступить явно к выгоде Симочки, - она не устоит.
- Зачем же откладывать? - заговорила немного погромче Серафима и бросила долгий взгляд в сторону двери, где через комнату лежал отец. - Ежели папенька проснется да посвежее будет... вы бы ему напомнили. А то... не ровен час. Он сам же боится.
Говорить дальше в таком же смысле Серафиме тяжело было. Она переменила положение своего гибкого и роскошного тела. Щеки у нее горели.
- Как жарко!
Этот возглас был для нее большим облегчением.
- Ты бы шляпку-то сняла, - заметила Матрена Ниловна. - Вон она какая у тебя, прости Господи, ровно улей какой.
И мать тихо засмеялась.
Пока Серафима вынимала длинные булавки из волос и клала шляпку на стол, Матрена Ниловна, оправив концы платка, как бы про себя выговорила:
- Известное дело, зачем откладывать. Каков-то он, голубчик, проснется?..
Ей уже представлялась "шкатунка" из красного дерева с медными бляшками и наугольниками с секретным ящиком старинной работы... Там лежит капитал Калерии. И сдается ей, что Ефим Галактионыч поручит ей распоряжение этими деньгами.
Дрожь повела ей плечи, а в комнате было не меньше двадцати градусов.
Дверь из передней приотворили. Показалась "головка" Аксиньи.
- Матушка, - долгим шепотом протянула она, Ефим Галактионыч, никак, проснулись. Слышала я, кашлянули.
- Хорошо, - хозяйским тоном ответила Матрена Ниловна. - Скажи им: Серафима, мол, Ефимовна приехали.
Мать и дочь поглядели одна на другую и встали с дивана.
В конце девятого часа Серафима ехала домой.
Пролетка медленно поднималась по "дамбе", - так называют мощеную дорогу от набережной в город.
Фонари только что начали зажигать. Небо висело густое и низкое, полное звезд.
На одну звезду с изумрудным блеском вдумчиво смотрела Серафима.
Все обошлось хорошо, лучше, чем она могла желать.
Отца она видела в темноте его чуланчика. Он лежал целый день в угловой каморке без окон, где кровать приткнута к стене, и между ее краем и стеклянной дверью меньше полуаршина расстояния. Мать сколько раз упрашивала его перебираться в комнату, где они когда-то спали вместе, но он не соглашался.
В каморке было так темно, что она не могла отчетливо разглядеть отцовского лица, заметила только, что оно раздулось; грудь была обнажена сверху; косой ворот рубашки откинут.
Отец полусидел в постели, прислонившись к высоко взбитым подушкам. Показалось ей, что борода еще поседела, и глаза смотрели на нее гораздо мягче обыкновенного.
Небывалое волнение охватило ее, когда она наклонилась к нему и взяла руку, уже налитую водой, холодную. Перед ней полумертвец, а она боится, как бы он не проник ей в душу, каким-нибудь одним вопросом не распознал: с какими затаенными мыслями стоят они с матерью у его кровати.
- Дочка, - перехваченными звуками говорил ей отец, - ты на меня не ропщи!
- Папенька! Что вы! - смогла она ответить и против воли заплакала.
- Не моя вина, милая... Времена не те... все пошло на умаление.
- Чего тут, Ефим Галактионыч! - вмешалась мать. - Н/ешто она что?.. Уж ты не расстраивай себя... без нужды. Полегче тебе с/едни, вот бы и сказал нам, какое твое желание.
Мать не договорила. Она слышала ее голос сбоку и немного сзади от себя.
"Догадается! - подумала Серафима. - Как бы не испортить всего!"
Но отец сам потребовал шкатулку. Она помогла матери достать ее из-под столика в проходной комнатке, отделявшей гостиную от каморки, где лежал отец.
Шкатулка показалась ей чрезвычайно легкой, должно быть, от возбуждения. Они обе держали ее перед отцом.
Он дрожащими и налитыми пальцами достал ключ с цепочки, висевшей у него на груди, и долго не мог отпереть. Наконец пружина музыкально прозвенела, и крышку он откинул с их помощью.
- Вот видите, - говорил он уже совсем замирающим голосом, - тут... Пальцем надавите в правом углу, и отскочит планочка.
У него еще достало сил показать, как следовало надавить.
- Что там найдете... больше ничего и нет... Нигде не ищите, в другом месте... И по-Божески, по-Божески...
Отец начал метаться. Чтобы запереть шкатулку, пришлось снять с его шеи цепочку, где, кроме ключа, висел большой оловянный крест и ладанка.
Она думала - он кончается. Мать поспешно убрала шкатулку и прибежала на ее зов.
- За доктором послать-ин, Ефим Галактионыч? - спросила мать, сдерживая рыдания.
И Серафима готова была разрыдаться.
