Замечание Серафимы было слишком уж невеликодушно. Придираться к ошибке, да еще к такой мелкой и в письме, где он с первых же строк распознавал отличного "человека"! Калерия писала просто, без всяких подходов и намеков, извещала о своей поездке на Волгу. Оказывалось из этого письма, что тетка написала ей о смерти старика Беспалова несколько месяцев позднее. Она, должно быть, со стороны слышала, что ей достались какие-то деньги, бывшие в делах у дяди после отца; но она на этом не останавливалась, как на главном содержании своего письма. Скорее, она мечтала о чем-то, завести что-то такое на родине, для чего надо бы раздобыться небольшим капиталом. Ей очень хотелось навестить и тетку, - той она писала в один день с Серафимой. Видно было, что ей известна история двоюродной сестры; и опять-таки никаких нескромностей не было в письме, ни фраз дешевого либеральничанья.
Теркин ожидал чего-нибудь слащавого, поучительного и вместе с тем на евангельский манер - и этого не оказалось. Так могла писать только искренняя, добродушная женщина, далеко не безграмотная, хотя и не твердая в мягких знаках.
Он довольно долго читал все четыре страницы и на некоторых строках останавливался. За ним нетерпеливо следила Серафима.
- Значит, - выговорила она, поднимая голову с его плеча. - Калерия Порфирьевна пожалует сначала сюда, а потом последует к мамаше.
- Может, завтра будет в Посаде, коли выехала в тот самый день, как назначила себе.
- И вдруг здесь плюхнется гостить! - вырвалось у Серафимы.
Слово "плюхнется" заставило его поморщиться.
- Как же нам ее не принять? - спросил он серьезно, и по его глазам Серафима увидала, что он совсем не в таких чувствах, как она.
- Мне пускай, - только где же мы ее поместим?
- А наверху? Там ведь есть целая комната.
- Наверху - ты...
- Что ж из этого?
Взгляд его договорил: "неужели ты не понимаешь, как мне не нравится твое поведение?"
Теркин встал, отстранил ее слегка плечом и отошел к следующему стволу.
- Нешто это удар грома, что ли, приезд Калерии Порфирьевны?.. К нему надо было готовиться. Да, судя по ее письму, она совсем не такая особа, чтобы бояться от нее каких-нибудь каверз.
- В тихом омуте...
- Полно, Серафима! Это наконец некрасиво! На что ты злишься? Девушка нас любит, ничего не требует, хочет, видимо, все уладить мирно и благородно... а мы, - я говорю: мы, так как и я тут замешан, - мы скрыли от нее законнейшее достояние и ни строчки ей не написали до сегодня. Надо и честь знать.
Пальцы правой руки его нервно начали отковыривать кору сосны.
Серафима тоже поднялась. Ее глаза заблестели. На щеках явилось по красноватому пятну около ушей.
- Так, по-твоему, выходит, - начала она глухо, как будто у нее перехватывало в горле, - мы обязаны ей в ножки хлопнуться, как только она вот на эту террасу войдет, и молить о помиловании?
- Повиниться надо, первым делом!
- Глупости какие!
- Не глупости, Серафима, не глупости! - голос его звучал строже. - Это дело нашей совести попросить у нее прощения; мать твоя, наверно, так и поступила; но тут я замешан. Я сознательно воспользовался деньгами, взял их у тебя, выдал документ не ей, не Калерии Порфирьевне, а тебе, точно ты их собственница по праву. Беру всю вину на себя... и деньги эти отдам ей, а не тебе, - не прогневайся!
- Где ты их возьмешь? Есть ли они у тебя вот в настоящую минуту?.. Из десяти с лишком тысяч, чт/о у меня на руках остались, одной трети даже нет. - Додадим!
- Додашь три-четыре тысячи, а не двадцать!.. Что ты хорохоришься, Вася! У тебя капитала нет, и все твои новые дела держатся пока одним кредитом!
- Мало ли что! Заложу "Батрака". Он у меня чистый... Предложу пока документ. Не бойся, тебя не выдам; прямо скажу ей, что ты, по доброте ко мне, ссудила меня.
- Чужими деньгами!.. Не хочу я этого! Ни за что! Чтобы Калерия сочла тебя за какого-то темного афериста и меня же стала жалеть да на благочестивую жизнь сбивать?.. Ты не имеешь права так грязнить себя перед ней... И все из-за чего? Из какой-то нелепой гордости! Это фордыбаченье называется, а не честность! Мамаша тоже от себя подбавит. Разрюмится над Калерией, повинится ей, чтобы ей самой легче было свое скитское покаяние приносить... Потом у Калерии выманит тысчонку-другую на какую-нибудь богадельню для беспоповских старух, выживших из ума!.. В вас изуверство, а не любовь. Не умеете вы любить! Вот что!
Грудь ее пошла волнами, руки выделывали круги в воздухе, волосы совсем распустились по плечам.
- Сима! - сказал Теркин строго, стоя все еще у дерева. - Совести своей я тебе не продавал... Мой долг не только самому очиститься от всякого облыжного поступка, но и тебя довести до сознания, что так не гоже, как покойный батюшка Иван Прокофьич говорил в этаких делах.
- Не бывать этому! Не бывать! Я не позволю тебе срамиться перед Калерькой!
Не желая разрыдаться перед ним, Серафима побежала к террасе и не заметила, как выронила из рук письмо Калерии.
Теркин увидал это, тихо подошел, поднял, сел опять на доску и стал вчитываться в письмо - и ни разу не взглянул вслед своей подруге.
