— Енисеюшко! Славный, хороший… — шмыгал Васютка носом и размазывал грязным, пропахшим дымом рукавом слезы по лицу. От радости Васютка совсем очумел. Принялся прыгать, подбрасывать горстями песок. С берега поднялись стаи белых чаек и с недовольными криками закружились над рекой.
Так же неожиданно Васютка очнулся, перестал шуметь и даже несколько смутился, оглядываясь вокруг. Но никого нигде не было, и он стал решать, куда идти: вверх или вниз по Енисею? Место было незнакомое. Мальчик так ничего и не придумал. Обидно, конечно: может быть, дом близко, в нем мать, дедушка, отец, еды — сколько хочешь, а тут сиди и жди, пока кто-нибудь поплывет, а плавают в низовьях Енисея не часто.
Васютка смотрит то вверх, то вниз по реке. Тянутся берега навстречу друг другу, хотят сомкнуться и теряются в просторе. Вон там, в верховьях реки, появился дымок. Маленький, будто от папиросы. Дымок становится все больше и больше… Вот уже под ним обозначилась темная точка. Идет пароход. Долго еще ждать его? Чтобы как-нибудь скоротать время, Васютка решил умыться. Из воды на него глянул парнишка с заострившимися скулами. От дыма, грязи и ветра брови стали у него еще темнее, а губы потрескались.
— Ну и дошел же ты, дружище! — покачал головой Васютка.
А что, если бы дольше пришлось бродить?
Пароход все приближался и приближался. Васютка уже видел, что это не обыкновенный пароход, а двухпалубный пассажирский теплоход. Васютка силился разобрать надпись и, когда наконец это ему удалось, с наслаждением прочитал вслух:
— «Серго Орджоникидзе».
На теплоходе маячили темные фигурки пассажиров. Васютка заметался по берегу.
— Эй-эй, пристаньте! Возьмите меня! Эй-эй!.. Слушайте…
Кто-то из пассажиров заметил его и помахал рукой. Растерянным взглядом проводил Васютка теплоход.
— Эх вы-ы, еще капитанами называетесь! «Серго Орджоникидзе», а человеку помочь не хотите…
Васютка понимал, конечно, что за долгий путь от Красноярска «капитаны» видели множество людей на берегу, около каждого не наостанавливаешься, — и все-таки было обидно. Он начал собирать дрова на ночь.
Эта ночь была особенно длинной и тревожной. Васютке все казалось, что кто-то плывет по Енисею. То он слышал шлепанье весел, то стук моторки, то пароходные гудки.
Под утро он и в самом деле уловил равномерно повторяющиеся звуки: бут-бут-бут-бут… Так могла стучать только выхлопная труба рыбосборочного катера-бота.
— Неужели дождался? — Васютка вскочил, протер глаза и закричал: — Стучит! — И опять прислушался и начал, приплясывая, напевать: — Бот стучит, стучит, стучит…
Тут же опомнился, схватил свои манатки и побежал по берегу навстречу боту. Потом кинулся назад и стал складывать в костер все припасенные дрова: догадался, что у костра скорей его заметят. Взметнулись искры, высоко поднялось пламя. Наконец из предрассветной мглы выплыл высокий, неуклюжий силуэт бота.
Васютка отчаянно закричал:
— На боте! Э-эй, на боте! Остановитесь! Заблудился я. Э-эй! Дяденьки! Кто там живой? Э-эй, штурвальный!
Он вспомнил про ружье, схватил его и начал палить вверх: бах! бах! бах!
— Кто стреляет? — раздался гулкий, придавленный голос, будто человек говорил не разжимая губ. Это в рупор спрашивали с бота.
— Да это я, Васька! Заблудился я! Пристаньте, пожалуйста! Пристаньте скорее!
На боте послышались голоса, и мотор, будто ему сунули в горло паклю, заработал глуше. Раздался звонок, из выхлопной трубы вылетел клуб огня. Мотор затарахтел с прежней силой: бот подрабатывал к берегу.
Но Васютка никак не мог этому поверить и выпалил последний патрон.
— Дяденька, не уезжайте! — закричал он. — Возьмите меня! Возьмите!
От бота отошла шлюпка.
Васютка кинулся в воду, побрел навстречу, глотая слезы и приговаривая:
— За-заблудился я-а, совсем заблудился-а… — Потом, когда втащили его в шлюпку, заторопился: — Скорее, дяденьки, плывите скорее, а то уйдет еще бот-то! Вон вчера пароход только мелькну-ул…
— Ты, малый, що, сказывся! — послышался густой бас с кормы шлюпки, и Васютка узнал по голосу и по смешному украинскому выговору старшину бота «Игарец».
— Дяденька Коляда! Это вы? А это я, Васька! — перестав плакать, заговорил мальчик.
— Який Васька?
— Да шадринский. Григория Шадрина, рыбного бригадира, знаете?
— Тю-у! А як ты сюды попав?
И когда в темном кубрике, уплетая за обе щеки хлеб с вяленой осетриной, Васютка рассказывал о своих похождениях, Коляда хлопал себя по коленям и восклицал:
— Ай, скаженный хлопець! Та на що тоби той глухарь сдався? Во налякав ридну маты и батьку…
— Еще и дедушку…
Коляда затрясся от смеха:
— Ой, шоб тоби! Он и дида вспомнил! Ха-ха-ха! Ну и бисова душа! Да знаешь ли ты, де тебя вынесло?
— Не-е-е.
— Шестьдесят километров ниже вашего стану.
— Ну-у?!
— Оце тоби и ну! Лягай давай спать, горе ты мое гиркое.
Васютка уснул на койке старшины, закутанный в одеяло и в одежду, какая имелась в кубрике.
А Коляда глядел на него, разводил руками и бормотал:
— Во, герой глухариный, спит соби, а батько з маткой с глузду зъихалы.
Не переставая бормотать, он поднялся к штурвальному и приказал:
