– Раз зачерпнул, потом снова захочется. Коли жажду из чужого ковша утолил, так свой, вроде, более и не надобен. Любит, не любит… Что из того, коли бабы иные есть? Белые и смуглые, чернобровые и волоокие, юные и опытные. Зачем ему один колодец, коли других округ не счесть? Мы ведь не в Орде, Милана, где жен и наложниц любой бей несчитанно собрать может, а покинутую супругу над ними старшей поставить. У нас жене постылой путь завсегда один: в монастырь постричься, жизнь загубленную оплакивать… – Елена облизнула губы, крепче взялась за идущий по борту поручень. – Уж лучше самой. Самой все разом оборвать, вдовой назваться, на столе Заозерском утвердиться и по своей воле жить. Бывали в моей жизни дни и похуже. Не пропаду.
– А если князь Егор токмо ради тебя на Москву кинулся, госпожа? Что тогда? И баловства его со свенкой Федя не видел. Токмо и знает, что голая баба была и за столом прислуживала. Раздели же ее, вестимо, еще ранее. А вдруг и не изменял он тебе? Что, коли правду сказывает?
– Да ты никак, смердка, поучать меня вздумала? – расширились от гнева ноздри княгини Заозерской. – Пошла вон! Постель мне лучше постели, устала я. Отдохнуть желаю.
– Воля твоя, госпожа, – покорно склонилась девка, – бегу. Вот токмо обиды женские я понять еще способна, но когда баба руками своими собственными колодец свой засыпает, того моему уму-разуму постичь не по силам.
– Выпорю!!! – злобно зашипела Елена, схватившись за висящий на поясе нож, переливающийся серебром и разноцветной эмалью.
Милана прыснула в каюту на корме. Она хорошо знала, что перегибать палку со столь гневливой хозяйкой не стоит. Можно не просто поротой оказаться, но и за бортом с жерновом на шее. Княгиня Елена Заозерская характером была зело горяча, опалить насмерть слугу зарвавшегося могла запросто.
Сорок верст до волока вверх по Вытегре ушкуй тащился четыре дня. Шестьдесят верст вниз по Ковже он пролетел за день, а вырвавшись на бескрайний водный простор – поднял все паруса, ловя свежий ветер пополам с густо моросящим дождем, изрядно накренился и помчался вперед в облаке вылетающей из-под носа водяной пыли. Всего два часа – и тридцать верст разрезанного килем от берега до берега Белого озера остались позади. Справа и слева воду поджали густые сосновые леса, все чаще стали попадаться лодки и рыбацкие ставни, и кормчий велел позвать наверх отдыхающую пассажирку.
– Шексна, – кратко сообщил он, когда Елена подошла к правилу. – Отсель в Кубенское озеро токмо через волок попасть можно. Станешь за него платить, княгиня, али посуху отсель домой поедешь? Коли посуху, то у Гориц надобно причаливать. Деревня там богатая и дороги накатанные. Лошадей найти нетрудно.
– Дороги окрест своего княжества я получше тебя знаю, – холодно ответила Елена Михайловна. – Ты прямо правь и парусов не опускай. Я тороплюсь.
– Воля твоя, княгиня, – пожал плечами кормчий. – Да токмо знать мне все же надобно, куда плывем? Иначе на излучине какой не туда, куда надобно поворотить могу.
– Вниз по течению до Нижнего Новгорода. Потом по Оби до Коломны, а от нее на север…
– Москва-река у Коломны в Обь впадает, – тут же сориентировался кормчий. – В Москву, что ли, идем?
Елена крепко вцепилась острыми ноготками ему в плечо и прошептала на ухо:
– Плачу втрое. Парусов не опускай, на ночь не останавливайся. Никому ничего не говори. Коли разобьешь ушкуй, я куплю тебе новый. Гони!
– Воля твоя, княгиня, – невозмутимо согласился кормчий.
Он был богат годами, повидал всякого и уже давно ничему не удивлялся. Москва так Москва. Втрое так втрое. Не останавливаться так не останавливаться. Он любил свой старый верный ушкуй, но коли пассажирка желает купить ему новый, то почему бы и нет?
Дружина поднялась задолго до рассвета, подкрепилась холодной кониной и еще в сумерках вышла на тракт, продолжая погоню за разгромленными новгородцами. Первые версты всадники промчались на рысях, после чего сбавили шаг – уставшие после вчерашней погони, да еще и не евшие лошади быстро выдохлись и начали хрипеть. Царевич Яндыз, пытаясь хоть как-то ускорить ход, приказал воинам на раненых лошадях перейти в хвост колонны, а если скакуны совсем ослабнут и начнут отставать – поворачивать обратно в Москву.
Однако все понимали, что состояние невидимых новгородских сотен ничуть не лучше: они тоже вчера мчались во весь опор, у них тоже не было времени пустить лошадей на пастбище. Но самое главное – в ужасе улепетывающий после разгрома воин коня никогда не жалеет. Ведь от скорости бегства зависит его жизнь. Гонит скакуна до тех пор, пока тот не падает, или сам, выдохшись, не переходит на шаг. А загнанная лошадь и устает потом быстрее, и отдых ей нужен куда дольше. Дружина паники не испытывала и, при всей торопливости, лишнего себе не позволяла. Это значит, что московские кони были свежее и шли сейчас резвее новгородских. Разбойники более чем на час-другой оторваться не могли, и выходило, что где-то к полудню, самое большее к вечеру, но все же попадут под карающий меч Великого князя Василия.
