— Вот поедем: матушка горькие слезы по тебе проливает. Что ж ты, доченька… хвораешь?
— Нет, хорошо. Слава богу, хорошо… — а сама стиснула виски и зажмурилась, как от яркого света.
Пров стоял, положив руки на плечи Анны, и уж не мог разглядеть ее лицо.
— Испить ба… — Он мешком опустился на лавку и жадно, не отрываясь, выпил ковш воды.
Дарья и поселенец ушли. Феня увела Прова с Анной на чистую половину, накормила их, и все стали укладываться спать.
Анна, засыпая, говорила, словно жалуясь:
— Тятенька… Ну, как же, тятенька?.. Плохо…
— Чего плохо-то?
— А по книжке хорошо. Все хорошо будет…
— Ну, а как Иван-то Степаныч, как он с тобой в обхожденье-то?
— А не знаю, сбилась. Не понять.
— Ну, а сколько ты зажила-то? Расчет-то покончил он с тобой али как? После?
— Тятенька, после. Вот высплюсь — завтра другая…
Тихо стало. Только из кухни долетал пьяный Илюхин храп.
Прову не спалось. Он поглядел на образ. Огонек лампадки колыхался и озарял лик Христа. Пров вздохнул. Его душа требовала молитвы. Нужно сейчас встать и все открыть Господу, совет благой принять, вымолить спокой сердцу. Он подошел к образу, опустился на колени. Огонек поклонился ему и затрепыхал. Лицо Прова скривилось, сморщилось. И когда он сделал земной поклон, уже не мог выдержать, всхлипывать стал и тихо, чтобы не подслушали, по-женски голосить.
— Рабу твою Анн… звоссияй… Боже наш.
И не знает Пров, какими словами можно разжалобить Бога, от этого еще больше ноет его душа и печалится, и тоскует.
— Звоссияй… совсем… гля ради старости… гля утешенья.
После вторых петухов пожаловала Даша. Она легла рядом с Фенюшкой и крепко ее обняла.
— Стерва ты, Дашка, — сказала Фенюшка, — попадетесь вы с хахалем-то.
— Мо-лчи-и, — тянула, засыпая, Даша, — ехать хочу… в Кедровку. Как его, хозяин-то… одного… без досмотру…
— Кати! Все одно шею-то свернешь. Таковская.
— Эх, Феня, Феня, — тяжко вздохнула Дарья. — Ничего ты не знаешь. Ничего ты, Феня, не понимаешь.
— Брось, брось ты его, мазурика, посельгу несчастную.
— Погоди, Феня… Скажу слово… Все тебе скажу…
— Сучка ты, я вижу.
— Ну, не обида ли?! — Даша, чтобы не закричать на весь дом, вцепилась зубами в подушку, застонала.
Солнце стояло высоко. Матрена пошла к завозне — храпит купец. На речку сбегала — не едет ли хозяин? Нет. Пошла вдоль улицы.
У сборни мужики. Лица мятые, глаза красные, заплывшие. Обабок в кумачной рубахе, в новых продегтяренных чирках, с фонарем под глазом, но при бляхе.
— Надо обыскать… — говорит он, поправляя начищенную кирпичом бляху.
— А по-моему, выпустить, да и все… Народ, кажись, смирный, — несмело заводит пьяница Яшка с козлиной бородой.
— Сми-и-рный?! — наскакивают на него. — А помнишь?!
У Яшки в груди хрипит, он кашляет, словно собака костью подавилась, и, уперев руки в колени отекших ног, жалеет:
— Мне што ж, мне все равно… Хошь век держи их… Хошь на цепь посади, а только что… Полегче надо бы…
Мимо них по улице священник верхом на Федотовом коне едет. За ним кривая Овдоха на кобыленке тащится.
— Здорово, батя! К домам?..
— Восвояси, отцы, восвояси… — хрипит батя, щуря на них узкие свои глаза.
— А молебен-то?
— Да чего, отцы… Простыл в речке… Еле жив… Не знаю, как и доплетусь.
— Грива! — злорадно взвизгивает бабьим голосом угреватый парень и, быстро присев, прячется за мужиков.
Батя, понукнув коня, надбавляет ходу.
— Вот это поп… — хохочут мужики, — этот поповать может подходяшше-е-е… Ха!
Подошла Матрена.
— Ну, как?! — спрашивают мужики, поздоровавшись. — Хозяин-то вернулся ли? Анка-то какова, краса-то наша?
— Да, вишь, нет еще Прова-то… Гость у меня, Бородулин.
— Бороду-улин? Ребята, айда с проздравкой! — радостно вскрикнул черный, в плисовых штанах, дядя, по прозвищу Цыган.
— Ну, дак чо, мо-о-жно, — откликнулись, а подыматься лень — сидят.
— Куда… Он спит, разнемогся: лихоманка, чо ли… — сказала Матрена и пошла.
— А-ах! — крякнул Цыган и, состроив плутоватую рожу, поскреб под картузом висок.
— Надо бы выпить-то, — сказал он, сплевывая.
— Ну дак чо? И выпей. Купи у Федота.
— Ха-ха! — хохочет над собою черный, вывернув карманы плисовых штанов. — Купи! Купило-то притупило. Вишь?
И у всех так, год плохой был, денег нет, а выпить хочется. В долг придется взять, без этого не обойтись: можно теленка заколоть да — Федоту, свинью заколоть да — Федоту, самовар стащить, машину швейную стащить — берет. Только баба ругаться станет — пусть, бабу по уху. Дочка? Дочку за косу. Двустволку можно в заклад пустить. А к Бородулину с проздравкой надо обязательно, подаст хоть по стакану.
Обабок вдруг басом рявкает:
— Робяты!..
— Чтоб те разорвало! — вздрагивают мечтающие мужики, смешливо отодвигаясь от Обабка.
— А може, как ежели пошарить, да у них окажется рублев пяток, а? Как вы понимаете?..
— А и вправду, — согласились мужики.
— Айда! — скомандовал Обабок, и все, не торопясь, пошли к чижовке.
Каморщик Кешка замочком щелк:
— Робяты, вылазь, начальство требует, десятский с сотским.
— В чем дело? — октависто рассыпался Лехман и появился в двери.
— А так что желаем обыск произвести, — подошел к нему Обабок, — револьвертов нет ли али бы чего… и все такое…
