Долго кряхтел Пров: жалко Анну, единую дочь, в люди отпускать, а надо. Убрались с полем, отправил Анну к Бородулину в работницы: хоть часть долга с плеч – и то дело. Матрена больно горевала, перед разлукой на дочку наглядывалась. Мудрено ли? Анна по деревне первая, да не по деревне: поди, нет ее краше да умнее по всей тайге, во всем русском царстве, – и в кого такая задалась?
Только вот Анну тоска грызет. Так как-то, скучно… нехватка в чем-то… Исподтиха-исподтиха, да как вцепится, словно лукавый пес… Точно не здешняя, не таежная, точно в хрустальном ключе родилась, что бежит из тайги да в речку, из речки в море, через весь белый свет, – скучно Анне. Сама не знает отчего, а скучно… От жизни, что ли? Жизнь ли это? Стало быть, жизнь…
– В досюльное время, сказывают, лучше было, а теперь погляди кругом: тошнехонько, – сама с собой печаловалась Анна. – Люди не люди, выползут, мохнатые, потычутся носом, что положено, помытарятся да трухлявыми колодами хлоп в землю. А из тайги опять прут новые… Так и катятся: из тайги да на погост, под крестик. Вот и жизнь.
Особенно грустила Анна осенью, когда собирались к отлету птицы. С болючим горем отрывала от сердца крик:
– Журыньки, возьмите мою душеньку… да унесите…
И не с кем словом золотым перемолвиться, розмыслом раскинуть. С Устином разве? Нет, Устин – старик, о божественном думает: ему тайга мила. С Кешкой? Темная душа, беззвездная. С родителем? У него сердце мозолистое: работай, ворочай за двоих, а дальше – тпру… Вот с Мошной, однако… Мошна старуха дошлая: много знает сказок, присказьев, побасок. При трескучей лучине занятно ее послушать: руками куделю прядешь, а душа над тайгой трепыхает…
В разлуке с Кедровкой Анна не живала, а пришла в Назимово – тоска пуще. И быть бы, пожалуй, худу, но встретила Андрея – и все перевернулось.
Как-то Бородулин потрепал ее по круглому плечу.
– Иди-ка, Анка, слетай к Андрею-политику, – знаешь? Чтоб диван пришел обить…
Вернулась Анна в радости.
– Ну? – хлопая на счетах, спросил Иван Степаныч.
– Придет, – и она чуть улыбнулась углами губ.
С того и началось. Впервые повстречала Анна такого человека. Шутка ли: учитель, ребят учил… Да и собой больно пригож… Что-то такое в лице, в глазах есть… этакое… едва оторвалась… Когда пришел Андрей, сама не своя: чуть самовар без воды не поставила, накрывала чай – стакан разбила, а помогала Андрею гвозди заколачивать – руки ходуном.
Андрей не меньше Анны, второй уж год, скучал в тайге. Он тосковал о широких донских степях, где родился и вырос, о деле, которому служил, о тех чумазых малышах, что с плачем бежали через всю станицу, когда увозили его в город усатые жандармы.
– Здорово, Андрей, – как-то заглянула к нему Анна.
Тот поднял голову, откинул свисавший на лоб чуб, прищурил живые, зоркие глаза.
– А-а-а… знакомая… – радостно протянул он. – Ну, здравствуй, соколица. С чем пришла?
– Уж ты не обессудь, – и Анна смущенно улыбнулась. – Скучаю я здесь, Андреюшка… Однако домой удеру… напиши писульку родителю, – кажись, десятский едет в Кедровку… Скушно…
Анна облокотилась на верстак, опустила голову.
– Скучно, говоришь? Да, Анна, невесело… Ну, давай напишем…
Он писал, она с любопытством разглядывала его грустное молодое лицо с высоким лбом, большими черными глазами. Брови у него густы, усы – чуть-чуть, в плечах широк, а руки девичьи.
– Ты, видать, из благородных… Ишь какой… пригожий.
С той поры часто урывалась она к Андрею: «Чевой-то потянуло к тебе».
– А грамоте хочешь знать? – как-то спросил он.
Даже руками всплеснула, а глаза сразу налились слезами, как цветы росой:
– Андрей, Андреюшка… голубчик…
День за днем катились. Крепкие морозы пришли. По-иному себя Анна чувствует: не видит Андрея день – скука завладает, а придет к нему – уходить не хочется, так до петухов и сидит.
Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке да и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе, о солнце.
– Ты почитай о правде.
О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир. Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится и много-много говорит, голос ласковый, речь складная, с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.
– Да как же так, Андрей? Неужто верно? – поднимает Анна крутые брови.
– Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.
Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:
Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.
– Анна, – остановился Андрей и взял ее за руку. – Хорошо ты, Анна, поешь. У тебя столько слез в голосе… грусть…
Девушка перегрызла нитку, отложила шитье и сказала:
