Устига лежал на соломе. Свет едва освещал его лицо. Огромная тень колыхалась у его губ, под глазами чернели круги. Волосы его были всклокочены и спутаны. Руки высохли, пальцы удлинились, как у мертвеца.
В ужасе Нанаи приблизилась к его ложу. Ее била дрожь, ноги подкашивались, когда она склонилась, чтобы поставить миску.
– Благодарю, – промолвил он и снова застыл.
И тут Нанаи заметила, что прежняя миска не тронута.
Набравшись храбрости, девушка спросила:
– Отчего ты не ешь, господин?
– Не могу, нет ни сил, ни желания. Я слишком ослаб. Должно быть, близится последний час, от которого никому нет спасения. Я лелеял надежду, Тека, что ты исполнишь мою предсмертную просьбу, но ты отказалась…
Нанаи затаила дыхание.
– Помоги мне, – продолжал князь. – Я должен знать, жива ли Нанаи, думает ли обо мне, не раскаялась ли в содеянном. Она так молода и безрассудна! Не ведала греха, не умела отличить добра от зла. Иначе предпочла бы меня, а не твоего господина Набусардара. Неискушенная, она не смогла этого понять. Но я ей все простил…
– Ты все ей… простил…
Устига вдруг вскинул голову и заглянул служанке в лицо. Приподнявшись на локтях, он сел, оперся ладонями о землю и, не сводя с Нанаи изумленного взгляда, прошептал:
– Ты…
– Я новая служанка Набусардара, господин, – солгала она.
Он снова опустился на солому.
– Мне показалось… что ты из деревни Золотых Колосьев. Ты очень похожа на девушку, по которой истомилось мое сердце. Очень похожа…
Князь в изнеможении закрыл глаза. Он тяжело дышал. По его щеке скатилась слеза.
Нанаи наклонилась и смахнула ее.
Ее прикосновение словно разбудило его.
– Да-да, это ты! Я узнаю тебя! – Устига схватил девушку за руку. – Это ты, только не хочешь в этом признаться. Почему ты таишься передо мной? Иль ты стыдишься того, что любовь привела тебя к узнику?
Он привлек ее к себе.
– Ты пришла, я знал, ты придешь. Вера не покидала меня.
В сумраке подземелья он напряженно всматривался в ее лицо.
Но девушка отстранилась со словами:
– Нет-нет, господин. Я не та, за которую ты меня принимаешь. Это слабое освещение, обман зрения. Я недавно служу во дворце и принесла тебе поесть, потому что Тека больна. Но я полюблю тебя, если ты забудешь ту, другую.
– Нет-нет, я не в силах забыть ее, хотя ты очень добра ко мне.
– Я часто слышу, как ты поешь, господин. Песни твои так жалостны, так безотрадны… Ты грустишь о ней? Или оплакиваешь утраченную волю?
Устига молчал.
– …Песни твои так печальны, что у меня сердце разрывается от горя. Ночи напролет плачу я о тебе, дала себе слово хотя бы раз отнести тебе миску с едой… Сегодня я подсыпала Теке снотворного порошку, а когда она уснула, надела ее платье, и вот я здесь. О господин, я с радостью разделю твои страдания. Не горюй, молю тебя. Может, мне удастся еще раз провести Теку и стражу, тогда я принесу что-нибудь, что утешит тебя. У меня есть нефритовая фигурка бога, я подарю ее тебе, чтобы ты не был таким одиноким. А еще я принесу тебе горсть благовонных семян, самых ценных и дорогих жертвенных семян. Ты можешь бросать их в огонь и наслаждаться ароматом. Я принесу тебе теплое покрывало, чтобы ты не зяб холодными ночами. Днем спрячешь его под солому, никто и не найдет. Может быть, тебе нужно что-нибудь еще?
– О да, – умоляюще произнес он, – я одарю тебя золотом и драгоценными каменьями, чем пожелаешь, прошу только…
– Что же я должна сделать? – негромко спросила Нанаи.
– Иди в деревню Золотых Колосьев и выведай о ней, что удастся, – не обидели ли ее царские солдаты, не бедствует ли она.
– Лучше бы ты забыл о ней, – отозвалась Нанаи упавшим голосом. – Быть может, она и поныне не умеет отличить добра от зла и в неведении отдала свое сердце другому.
– Я не позволю себя убедить, пока не узнаю всей правды. Ступай же в деревню Золотых Колосьев и попытайся хоть что-нибудь разузнать о Нанаи, дочери Гамадана. Проси чего хочешь: золота, каменьев…
– Нет, господин. – Она приложила ладонь к его воспаленному лбу. – У тебя, верно, лихорадка, и ты бредишь.
Может, он не бредил, может, умышленно произносил имя Нанаи, втайне надеясь услышать известие о Кире, и за это сулил золото и драгоценности?
Нанаи испуганно отдернула руку и встала. Устига проводил ее взглядом. Это был взгляд обреченного. Если бы злые боги или злые люди не навязали странам войны и вражду, Устига мог бы жить и жил бы, являя собой пример благородства. Да будут же прокляты те, кто сеет раздоры меж племенами и ненависть среди людей! Такая же смерть ждет и ее отца в темнице Эсагилы…
Как искупить свою вину, не терзать себя сознанием, что эти страдания человеку причиняет человек? Как сделать, чтобы в мире не было больше страданий?
Шум за дверью прервал ее размышления. Нанаи замешкалась в темнице, и это возбудило у стражи подозрения.
Девушка с трудом нащупала миску рукой и, пошатываясь, вышла.
Когда она поднималась по лестнице, один из солдат поднес фонарь к ее лицу.
Только предательские лучи были свидетелями того изумления, какое отобразилось на лице стражника.
