Когда она вошла в опочивальню, Тека приготовляла для нее ночную одежду. Она помогла Нанаи совершить омовение и, умастив ее тело благовониями, нарумянив и наведя щеки нежной матовой пудрой, похожей на белую пыльцу, облачила госпожу в белоснежный, отделанный вышивкой убор. Нанаи взглянула на себя в зеркало, когда Тека завязывала на ее талии розовые и голубые ленты.
– Ты прекраснее райских дев, избранница моего господина, – сказала Тека, – ты прекраснее радуги. Видел бы тебя сейчас твой повелитель – он никогда больше не поглядел бы ни на одну из женщин! Ты словно розовокрылая горлинка на мраморном ободке пруда Иштар. Словно песня про северные облака, румяные от зари.
– Отчего это ты так старательно наряжаешь меня?
– Обычаи требуют от женщины, встречающей победителя, быть нарядной. В первую ночь по возвращении его с войны она должна принадлежать ему.
Нанаи замерла от изумления.
– Не бойся, благородная моя госпожа, – ласкала ее взглядом верная рабыня, – не тревожься, ты любима самой нежной любовью. Я вскормила Набусардара своей грудью – досточтимая матушка его умерла в родах… и знаю, какая кровь течет в его жилах, знаю, что у него на сердце и что в мыслях. Да благословит тебя в его объятиях Иштар, богиня любви.
Задув все светильники, кроме одного, Тека сказала с поклоном:
– Твой господин будет ждать тебя.
И притворила за собой дверь.
Нанаи стояла перед зеркалом, стыдливо разглядывая себя. Огненные локоны ее струились по плечам и спине. Щеки, овеянные очарованием юности, напоминали созревающие плоды. Изящно очерченные губы были похожи на сложенные крылья бабочки, трепещущие в предчувствии головокружительного полета.
Разглядывая свое отражение, она вспомнила слова Теки:
«Твой господин будет ждать тебя».
Нанаи медленно отошла от зеркала.
Покои Набусардара от ее опочивальни отделяла лишь деревянная дверь, завешанная драпировками из тонкой шерсти.
Коснувшись их, она остановилась в нерешительности.
Да, есть такой обычай, освященный божественной Иштар: первая ночь принадлежит вернувшемуся с войны победителю. Но что, если она нарушит его, пользуясь покровительством той же Иштар? Нет, на чистоту ее непорочного тела покушается царь – так уж во сто крат лучше принадлежать Набусардару, единственному, кому она хотела бы принадлежать.
Мысли Набусардара были заняты совсем иным, и он очень удивился, когда увидел Нанаи в своей комнате.
Он возлежал на ложе, рассматривая план местности, где персы рыли канавы, прикидывая расстояние от озера Нитокрис до Персидского залива. И тут увидел Нанаи.
Он отложил в сторону план и, любуясь, наблюдал, как Нанаи приближается к нему – ослепительная, лучезарнее дневного светила.
– Ты словно луч солнца, – улыбнулся он, глядя на ее бронзовые волосы, озаренные пламенем светильников.
– Не смущай меня, – кротко потупила она глаза.
– Или словно зори, которыми я любовался в Дамаске. Когда-нибудь мы отправимся туда вместе.
Он плавно поднял руку, радостно приветствуя ее, и не опускал до тех пор, пока Нанаи не коснулась ее.
Она присела на краешек его ложа.
– Как ты прекрасна! – воскликнул он, пораженный ее красотой. – Ты могла бы блистать звездою в небе, озаряя чертоги царей. Могла бы сиять месяцем и серебрить по ночам рощи. Могла бы сверкать солнцем, под которым наливаются колосья. Любовь моя единственная, ты воплощение мечты, которую, как драгоценный камень, лелеет человеческое сердце. Ты – воплощение всего прекрасного в этом мире. Но будь лишь одним – моей бессмертной любовью.
Помолчав, он спросил:
– Ты согласна?
– Согласна, повелитель и избранник мой.
Он привлек ее к себе и, чтоб она не озябла, укутал плечи легким белым покрывалом.
– Или, может, руками согреть тебя, жизнь моя?
Он ласкал ладонями ее плечи и руки, она улыбнулась и склонила голову ему на грудь.
– Ты словно лилия, – продолжал он, – что раскрывается от прикосновения первого солнечного луча. Обещаю тебе царство, хранимое для тебя в моей душе. В сравнении с ним все царства мира – ничто, все сокровища – прах. Я буду любить тебя так, как только способен любить человек человека.
Он порывисто привлек ее к себе и стал целовать.
Один из светильников угасал, должно быть, в нем догорало масло, в комнате стало темнеть. При меркнущем огне потемнели и волосы Нанаи, напоминая теперь плодоносный ил Месопотамской равнины, потемнели и окружающие предметы, тени их расплылись.
– От тебя веет дыханием олеандров и нарциссов, блаженство мое, – шептал он, обжигая губами ее уста, шею, плечи, осыпая ее всю поцелуями.
– Помнишь, как мы встретились с тобой под ветвями Оливковой рощи, мой любимый? – спросила Нанаи, прильнув к нему, точно лепесток к пестику цветка на закате.
Ответом ей было пылкое объятие.
– Не сон ли это? – спрашивала она.
– Нанаи, жена моя, желанная моя, любовь моя, – задыхаясь, шептал он ей в лицо, – не Валтасар, а Набусардар! Не его, а моей будешь ты отныне и навеки, навеки…
