Важнейшее из искусств полностью

Они не успели. Дребезжащая колымага уже вкатилась в ворота и сытые стражники ухватились за дубовые створки, когда гонец с кожаным мешочком, полным золотых монет, показался на раскисшей от дождей дороге. Он спешил, нахлестывая пегого жеребца, но черные воротины захлопнулись и хрипло взвыли трубы, извещая весь Арканар о прибытии в Веселую Башню очередного несчастного.

Бурд Кривые зубы смотрел на железные крючья, разложенные на грязном столе. Крючья покрывала бурая запекшаяся гадость. Впрочем, гадость здесь была повсюду. Она сочилась по бугристому камню стен, витала в воздухе, чадила дымом факелов, плескалась в глазах угрюмых заплечников, стоявших у стены.

– Мы выдавим тебе глаза и зашьем в уши, – произнес монах жирным ртом. Тихий голос расползся по дознавательному покою. Небритый подбородок монаха сально отблескивал, толстые пальцы шевелись, перебирая четки из кошачьих позвонков.

Нужно было думать и отвечать. Очень хорошо думать и очень быстро отвечать, но страх сдавил Бурду горло. Перед глазами так некстати возникла знакомая долина, зеленый холм с купами деревьев на склоне и темный зев пещеры Хилых ростков.

Монах усмехнулся.

– Два мешка гороха, – скучным голосом сказал он и поднялся. Четки сухо загремели, высокий заплечник осклабился, провел ладонью по кожаному фартуку. Бурд закрыл глаза. «Два мешка гороха – это ничего, подумал он, – Это терпимо. Главное, что у меня будет немного времени, чтобы собраться с мыслями. Немного – пока не начнется второй мешок и я не перестану чувствовать спину – но будет».

Координатор Базы Симон Раух, большой человек с грустными глазами, шумно сопел и молчал. Глеб неловко переминался с ноги на ногу. Раух слыл в Институте добряком и сейчас совершенно искренне расстраивался.

– Мы упустили шанса выкупить Бурда у стражников, – Глеб вздохнул. – Проклятая распутица…

– Да, да… – Раух поднялся, повернулся спиной к экрану и оперся спиной о стойку с аппаратурой. – Проклятая распутица. Какие еще есть возможности?

– Антон далеко, на побережье. Других людей в Арканаре сейчас нет. Усыпляющий газ…

– Не пойдет, – покачал лохматой головой Раух. – Слишком очевидное вмешательство. Вы изучали личность Бурда – сколько он продержится?

– Не долго. Ночь. Может быть, две ночи. – Глеб снова вздохнул.

– Казнь будет публичной?

– Да.

– Тогда еще есть шанс. Готовьте операцию. Группу возглавите лично вы.

Глеб повернулся на каблуках и с прямой спиной вышел из центрального отсека Базы.

Крысы внизу сидели и ждали, поблескивая в темноте красными глазками. Бурд сощурился. Ему показалось, что он летит над ночной землей и видит внизу огоньки родной деревни. Недоедки, совсем недавно переименованная в Райские кущи, лежала в глубокой долине, окруженной холмами. Там, на склоне одного из них, много лет назад он нашел вход в пещеру. За столетия вода и ветер нанесли в каменную дыру клин земли, на котором проросла трава. Однако света ей не хватало, и побеги стояли бледные, как в погребе. Бурд назвал пещеру Хилыми ростками. День за днем он убегал из покосившейся родительской хижины и со смоляным фитилем изучал темную нору. Вечерние побои отца и слезы матери казались малой бедой в сравнении с волнующим чувство обладания таким богатством, как собственная пещера. Это был новый мир, принадлежащий только ему.

В глубине обнаружился обширный грот со зловонным озерцом посредине. Зеленоватая вода побулькивала и над ней слался туман. Каменные стены блестели серебристыми натеками. Здесь было спокойно и маленький Бурд чувствовал себя в безопасности.

Когда он впервые увидел на влажных стенах странные тени? Память не сохранила того дня. Зато он хорошо запомнил, как понял, что это его тени, неизвестным образом запечатленные на стенах пещеры. И был страх. И был восторг. Бурд Кривые зубы – чародей! От этих мыслей в груди все сладко сжималось и перед зажмуренными глазами проносились удивительные образы будущего могущества, которое он получит с помощью пещерного колдовства.

Умение держать язык за зубами и упорство помогли ему сохранить все в тайне. Со времен Бурд установил связь между яркостью пламени и четкость тени на стене. Однажды, натаскав хвороста, он разжег на берегу озерца большой костер – и замер, пораженный. На мокром гладком камне проступила не просто тень – на Бурда испугано глядел он сам, четырнадцатилетний подросток с всклокоченными волосами.

Под потолком камеры сухо щелкнул деревянный диск, возвращая его к реальности, и очередная горошина упала на голую спину подвешенного в станке человека. Бурд закричал. Первый мешок еще не закончился, а он уже ощущал вместо крестца огромный нарыв, отзывавшийся адской болью на каждое падение сухой горошины. Крысы внизу обрадовано запищали и устроили на гнилой соломе шумную возню.