— Нет, этот остался. Впрочем, сейчас я бы охотно продал и его. Другой тоже был недурен, un vrai Rosenthal[2]. Сейчас я особенно хочу продать кое-что из больших ковров. Есть у меня один — семь на двенадцать, ручной работы. Сделан был по заказу для моей красной гостиной. Но кому я его продам?
— Да, спрашивается, кому? — воскликнула рыжая дама, воздев руки. В одной был зажат тюбик помады. — Скажите, кому? Например, моя темно-синяя ваза, mais du vrai Sevres[3] из Парижа. Я бы могла целый год жить на нее. При теперешних моих скромных потребностях, разумеется. Но кто знает в этом толк, у того нет денег, а у кого есть деньги, тот не может ее оценить.
— Ах, Перка, — воскликнула Фани Загорова. — И у меня есть такой же Saxe[4]. Роскошная вещь. Я купила ее в немецком магазине подарков.
— Ох, уж этот немецкий магазин подарков, — снова вмешался доктор Загоров. — Будем объективны. Что представлял собой этот магазин? Безделушки, фарфор, побрякушки, брошки, жестянки. А мы за этот хлам отдавали наши лучшие фрукты и табак. И только ради того, чтобы удовлетворить тщеславие своих легкомысленных жен. Они просто помешались на этом мусоре. И моя жена, конечно, не отставала. Ну, вот хотя бы эта коробка для папирос. Нажмешь кнопку — коробка раскрывается, как веер, а в каждой складке папироса. Побрякушка!
— Ах, Стоян! — вздохнула его жена. — Ну что ты понимаешь? Прелестная вещица! Внутри позолочена, а снаружи белый металл.
— Предпочитаю побольше масла в доме, чем такие жестянки.
— Жестянки! — крикнула дама с рыжими волосами. — Жестянки! Это же произведение искусства!
— Но позвольте, доктор Загоров, — инженер Тошков любезно улыбнулся, как бы заранее стараясь смягчить впечатление от того, что он собирался сказать. — Значит, вы отрицаете необходимость красивых предметов, которые пробуждают и формируют у нас вкус? Не так ли?
— Ну, это совсем другое дело. А какое эстетическое чувство мог развивать тот магазин подарков? Да и многие ли могли позволить себе роскошь покупать там что-нибудь?
— Дорогой доктор, — взволнованно откликнулась Перка, — не станете же вы утверждать, что лучше угождать людской безвкусице, как это делается теперь? Вместо красоты и эстетизма для немногих избранных — безвкусица для всех. Mais, ma chere, ton mari, je ne le reconnais plus[5], — обернулась она к хозяйке.
— А кто их избирал, этих немногих? — неожиданно вмешалась Дора.
— Не лучше ли, — продолжал доктор Загоров, — чтобы красота существовала для всех? К этому, кстати, и стремится теперешний строй.
— Доктор! — крикнул толстяк. Он едва сдерживался. Шея его побагровела. — И вы тоже приспособились? Сказывается влияние вашего зятя.
Он встал, сделал несколько шагов к двери, но вернулся и наклонился к Загорову, все еще сидевшему за столом.
— Ошибаетесь, дорогой Загоров, сильно ошибаетесь. Увлекаетесь, и именно теперь, когда ждать осталось совсем недолго.
— Чего ждать? — спросил Загоров. Он видел, что и вправду увлекся, сказал больше, чем думал. — Чего ждать-то?
— Кажется, игра останется неоконченной, — сказал вдруг инженер Тошков и поднялся. — Простите, я должен идти. Дела…
Инженер никуда не торопился. Просто ему хотелось избежать этого спора. Он ожидал повышения, в чем ему должны были помочь родственные связи с начальником строительства, и поэтому предпочитал держаться подальше от подобных разговоров. Но, с другой стороны, присутствие дам делало сегодняшнее общество приятным. Тошков мимоходом взглянул в венецианское зеркало над камином, поправил галстук-бабочку и остановился перед хозяйкой дома. Любезности, которыми он ее осыпал, были почти искренни. Эта дама обладала упорным стремлением поддерживать моложавый вид. А особенно молодило ее ухаживание кавалера.
Потом Тошков с галантностью светского человека обратился к Доре. Но здесь, можно сказать, нашла коса на камень. Дора совсем не имела склонности выслушивать его комплименты, и инженер тотчас же переменил тон.
— А как поживает мой коллега?
— Неплохо, — ответила Дора.
— Он все еще не может расстаться со своими фантазиями, — добавила ее мать.
— А мы претворяем смелые идеи в жизнь, — Тошков снисходительно улыбнулся. — Кажется, он занимался когда-то этим водохранилищем, которое мы теперь будем строить? В моем отделе как раз работают над проектом. Да. Недавно я, как начальник отдела, начал изучать этот объект, внес предложение, его приняли, и теперь вместе с моими молодыми коллегами под моим руководством мы уточняем кое-какие детали. Да, вот что, наверное, вас заинтересует. В моем отделе работает девушка. Она назвала как-то имя вашего супруга. Да. Интересная девушка. Неприступная крепость, между прочим. Молодые загорелись, верят в строительство. Но, entre nous[6], я хоть и начальник отдела, но несколько скептически отношусь ко всему этому. Год назад начали земляные работы. Потом все затихло. Я еще не был в Гидропроекте. Сейчас снова начинают — уже как будто всерьез. Но трудное дело. Нам не по силам. Проект неплох, да опытных строителей нет.
— Так ведь это водохранилище, вернее — проект, принадлежит Траяну.